Я подхожу поближе.

– Слушай, как это тебе удалось? Она же тебя убить могла.

Он, вздрогнув от неожиданности, оборачивается, и я вижу, как щеки его заливает густой румянец. Лошадь тоненько ржет, и он начинает машинально ее оглаживать, успокаивать, но с меня так глаз и не сводит. Потом замечает у меня на скуле ссадину и синяк – как раз туда фермерский помощничек угодил своим кулаком, – опускает глаза и смущенно лепечет:

– Да ничего особенного… я просто…

– Это ж настоящий дар! – восхищаюсь я.

– Да нет, это совсем нетрудно… пустячное дело.

– Никогда ничего подобного не видела! – В нем чувствуется какая-то удивительная нежность и страшная неуверенность в себе. – А мне уже можно ее погладить?

Он колеблется, потом кивает:

– Только осторожно.

Кобыла, разумеется, от меня шарахается, сверкая выпученными глазами, и гневно всхрапывает.

– Не смотри на нее, – тихо советует он. – Просто не смотри… опусти голову. Вот так.

Я медленно-медленно подхожу к кобыле, стараясь смотреть только себе под ноги. Она еще немного от меня отступает, и он кладет руку ей на шею. Но я уже знаю: она не сделает мне ничего плохого. Он ей не позволит.

– Хорошо, хорошо, – приговаривает он, и я протягиваю руку, а он ее направляет, и я осторожно касаюсь пальцами лба кобылы. Он доволен: – Так, так, – и мы вместе гладим ей лоб круговыми движениями. Кобыла тихонько фыркает, а он поясняет: – Видишь, ты ей нравишься.

Его слова точно летнее небо – мне кажется, под ними можно лежать и греться. Солнце, пробившись сквозь тяжелые облака, высвечивает у него на лице каждую веснушку, каждую светлую ресничку. Я замечаю, что под глазом у него изрядный фингал, еще свежий, да и глаз опух.

– Как ты этому научился? – спрашиваю я.

– Да просто… не знаю. Вообще-то я ни на что толком не способен! – И он неуверенно смеется. Потом, пожав плечами, говорит: – Просто я животных люблю. Мне нравится наблюдать за ними. Мне с ними интересно. И легко.

– Да уж, насчет животных у тебя настоящий дар! – искренне восхищаюсь я и снова глажу кобылу. Она тычется мордой в мою ладонь. – Господи, да ты ее просто заколдовал!

И едва я произношу это слово – заколдовал, – как он меня узнаёт. Я вижу это по его глазам: в них вспыхивает неприкрытый страх. Он вдруг словно застывает, вцепившись лошади в спину. Она ржет, почуяв его нервозность, и я невольно улыбаюсь. Но вскоре улыбка сползает с моих губ. То незнакомое чудесное чувство, возникшее в моей душе, исчезает, и я снова превращаюсь в некую хрупкую оболочку, имеющую облик человеческого существа, но пустую внутри. Сладостная и теплая уверенность в том, что я стала новым, совсем другим человеком, оказалась слишком недолгой, но теперь она исчезла, и это исчезновение мучительно, оно жжет, как те язвы, которые я своим проклятьем «подарила» Гэбриелу.

А фермерский сынок уже пятится от меня, спотыкаясь о собственные ноги и хватая ртом воздух, точно вытащенная на берег рыба. Он страшно побледнел. Лицо его на фоне темных туч кажется совсем белым. И я сейчас уже ненавижу его за то, что он сперва проявил ко мне доброту, а потом эту доброту отнял. Ненавижу сильней, чем ненавидела тех гадов, которые издевались надо мной, били, оскорбляли.

А кобыла начинает нервничать: бьет копытом, нервно встряхивает гривой; я пытаюсь мысленно заставить ее повыше поднять ногу и ударить хозяина копытом в висок, но у меня ничего не получается: его нежный ласковый голос все еще звучит у меня в ушах. И тогда я просто поворачиваюсь и ухожу. Убегаю, путаясь в жесткой траве, потом проламываюсь сквозь зеленую изгородь, не обращая внимания на колючки, до крови раздирающие мне кожу, хватаю брошенное ведро и с силой бью себя по ногам – прямо по тем синякам, которые ведро уже успело на них оставить, пока я бежала к колодцу.

Облака над головой стали плотными, тяжелыми и словно провисли. Сверкает молния, и начинается дождь, сильный, холодный. Но я даже рада дождю. И оглушительному грому. И черным тучам, и мокрой одежде, в которой у меня уже зуб на зуб от холода не попадает. Зато вскоре уйдут все мысли, и я ничего не буду чувствовать, кроме сырости и холода.

Дэниел некоторое время выжидал, потрясенный признанием этой девушки, но никак не мог понять, зачем ей понадобилось к нему подойти. Так вот, оказывается, кто она такая! Дочка ведьмы с проклятого холма. Сестра того дьяволенка. Дэниел стоял, не в силах двинуться с места, и кобыла нетерпеливо топталась с ним рядом. Небо над головой все больше темнело, во мгле сверкали вспышки молний. А что, если это тоже ее рук дело? Что, если это некое предупреждение ему?

Он смотрел ей вслед, одновременно испытывая и облегчение, и желание вернуть ее обратно. Она явилась, конечно же, только для того, чтобы как-то ему навредить. И все же… Ах, какая у нее улыбка! Эта улыбка и утешает, и успокаивает, да и предназначалась она только ему одному. Ее улыбка была как тепло родного очага, которому он никогда не мог противиться. Стоило этой девушке уйти, и он сразу продрог.

Но в ушах у него по-прежнему звучали ее слова, хотя сказаны они были голоском нежным и чистым, как весенняя капель. Он все еще видел перед собой ее милое личико, ее глаза, полные света, и не чувствовал в ней ни капли ночной тьмы. А ее удивительные глаза, казалось, вобрали в себя все оттенки морской воды.

Конечно же, только колдовство могло сделать ее настолько обворожительной.

Так что теперь он околдован. Он чувствовал, как огромен вес этого слова. И уж она-то, разумеется, об этом хорошо знает. Вот она и решила показать ему, какая она на самом деле, насколько она сильна, следуя своим грешным путем. А заодно и напомнила ему о том наказании, которое, несомненно, воспоследует. Дэниел даже отчасти жалел, что она его не прокляла, что он не корчится сейчас от мучительного недуга или от какой-нибудь еще предначертанной ему пытки. Он чувствовал, что все это еще впереди, и ожидание было ему невыносимо, и невыносим был страх перед неизбежными страданиями.