— Вы очевидец? — подошёл полицейский к Анастасии.

— Этот виноват в аварии. Он поехал назад и спровоцировал аварию. Произошла цепная реакция, как в домино.

— Можно ваш паспорт? — человек взял книжку, открыл и застыл. — Вы несовершеннолетняя. Почему вы находитесь на улице в такой час?

— Потому что оказалась очевидцем, — закатила глаза Анастасия, вяло зевнув. — Давайте так, назовите меня неизвестным очевидцем. Или кем ещё. Всё равно.

Анастасия пила холодный кофе и подводила итоги дня: учёба, ужин, кафе и авария. Девушка вздыхала от усталости, мокла в ванной и думала взять отпуск.

— Бред, — верно, такая идея была смешна, учитывая, что наступает новогодняя эра.

Стихал гул в ночи. Горели зелёным светом электронные часы. Прекращался снег. Девушка засыпала, обнимая себя, складываясь в позу беззащитного и очень ранимого эмбриона.

Пальцы в картонную коробку опускаются. Складываются в яму безденежья, депрессии и страха вещи. По ладоням стекают упавшие с щёк горькие слёзы.

— Нужно было давно в Снегурки идти, — начала ругаться коллега, повторяя действия за женщиной. — Уже целую пачку скурила.

— До Нового года всего неделя. Всего неделя! — зашипела первая и, не сдержавшись, зарыдала всласть. Разбухли вены. Покраснели глаза, лицо. — Ненавижу. Так долго тянуть. Так долго кормить обещаниями. Мне уже нечем платить за ипотеку! Мне к улице готовиться? — причитала, рыдала в ладони и наводила на кабинет ещё больше горечи.

Те, что моложе и старше, с сочувствием смотрели. Каждый из них не знал, как начинать разговор дома: как сказать детям, семье, банкам и ростовщикам, что денег не будет. Ни копейки. Почти пятьдесят человек лишились средств к существованию, в канун Нового года.

— И опять с телевизора будут говорить: было нелегко, мы держались, будем ещё держаться и семимильными шагами двигаться в светлое будущее, — усмехнулась самая молодая, необременённая семейными хлопотами, но успевшая вкусить взрослую жизнь.

— Но движемся только в Ад, — ещё мрачней сказала вторая. — Лёнчик, не убивайся. Ты умная. Справишься.

— Уже с четвёртой работы меня прогнали, — и женщина поддалась истерике вновь. Завыла во весь голос. Стала надрываться под печальный понимающий взор коллег, еле-еле сдерживающих свои эмоции. — П-почему так отвратительно жить?

Алёне уже исполнилось тридцать четыре. Она была не так молода, не так красива и стройна. Она верила в светлое будущее, старалась сохранять тёплые отношения с другими людьми, дружила, работала не так, чтобы усердно, в основном внимательно. Уже как второй год находилась в этой компании. Чувствовала, что готова ещё десять проработать, закрыть ипотеку и почувствовать квартиру только своей, просторную и любимую. Ещё она коллекционировала красивое нижнее бельё и украшения, ждала особых моментов в жизни…

Она о многом мечтала в жизни. О путешествиях, знакомствах, любви, страстной до безумия, яркой и навсегда, но, к несчастью, не все могли этого добиться, какие бы усилия ни прикладывали.

Женщина хотела увидеть Собор Парижской Богоматери, пройтись по настоящей пирамиде в Египте, побывать на концерте Мадонны в США. И всё в мечтах, потому что финансовое положение не позволяло. Максимум — съездить во Владивосток или на курорт в Андреевку, от которой уже тошнило из-за убогого сервиса, созданного специально для русских, не способных к модернизации, инновациям, с ужасающими пляжами и грязным морем, получившим блёклый цвет благодаря неблагодарным людям. И с каждым годом становилось хуже и дороже. С каждым годом краска со зданий всё больше оголяла их голые потрескавшиеся стены.

Алёне трудно приходилось, как десятками миллионов женщинам среднего возраста, даже не помышлявших о чуде. Она была согласна уже на простую обезьяну. Открещивалась от детей: слишком устала пахать ради собственного существования.

Бледная. Шатающаяся. С размазанной тушью. Одним словом, зарёванная и избитая жизнью, которая колошматила её как только это было возможно. Она шла такой по стройной яркой улице, ненавидела весь мир и даже подумывала приобрести мышьяк. Всё перед ней вертелось со страшной скоростью, заносило в водоворот нищеты и долгов перед банком, приближало к шансу оказаться у помойки попрошайкой.

Она была убита. Раздроблена обстоятельствами. И с ещё большей ненавистью глядела на наряженные ёлки, на улыбающихся Дед Морозов, продававших бесполезные игрушки, на людей, нёсших в красивых пакетах подарки любимым, на красивые ледяные горки на просторной площади, в центре которой в тёплое время года работал фонтан, на детей у горок, кружащихся у ледяных фигур. Слёзы леденели. Резали глаза. Проливались с ещё большей горечью, испытанные неприятным одиночеством.

Женщина всхлипывала. Разрывалась от душевной боли; желала даже не умереть, а сдохнуть.