Казалось бы, что ребёнок может знать о ностальгии. Откуда он знает, что такое светлая грусть? Да и о чём собственно ему грустить? И тем не менее, её глаза снова озарились мягким сиянием приятных воспоминаний.

– Ты наклонялась, чтобы меня поцеловать перед тем как уйти. Ты думала, что я сплю. Но я не спала. Я ждала, пока ты меня поцелуешь. Когда этого не было, мне снились кошмары. Жуткие.

Лёгкая ухмылка мгновенно сошла с лица матери.

– Не выдумывай. Откуда ты эту ерунду берёшь постоянно? Я губы вообще никогда не красила.

– Малиновая. В блестящей коробочке. Я играла с ней всегда.

На лице матери как будто возник новый оттенок. Брови приподнялись, глаза округлились. Как у плохой актрисы, которой нужно сыграть лёгкое удивление, но ничего, кроме уродливой клоунской гримасы, у неё не выходит.

– Чёрт, как же это приятно – знать, что ты ковырялась в моих вещах.

Марта набрала воздух чтобы что-то возразить, но затем выдохнула, сжала губы и отвернулась. В свои девять она точно знала, было бесполезно объяснять этой женщине, что Марта каждый день брала мамину помаду, аккуратно открывала, легонько, жутко боясь случайно её испортить, вдыхала аромат, закрывала глаза и представляла что мама рядом. Да и не за чем. Марта снова уставилась в окно. Покосившийся дорожный указатель гордо сообщал, что до Гатчины осталось 200 км. Марта знала, что это означает одну заправку, несколько остановок, чтобы покурить и, возможно, одну, чтобы поесть. Но это как повезёт. Занудливо заколотил поворотник. Из-за угла показались железки и шланги бензоколонки.

В магазине при заправочной станции была большая очередь. Унылая девушка за прилавком в нелепой кепке оглядела людей, выстроившихся практически до входных дверей и обречённо вздохнула. В этот момент мать легонько и небрежно пихнула Марту в плечо тыльной стороной ладони, едва заметно ухмыльнувшись.

– Давай…

Марта словно по щелку пальца разразилась истерикой, из глаз брызнули слёзы. Она начала топать ногами и кричать что-то невнятное, что она устала, хочет есть, или может быть, в туалет. Потом что-то про игрушку, которую они забыли и должны срочно вернуться. Один за одним люди начали оборачиваться и шептаться. В конце концов кому-то пришло в голову предложить пропустить их без очереди. Даже не сказав спасибо, мать подошла к кассе. Марта перестала кричать, но по её лицу всё ещё текли слёзы. Она мельком глянула на девушку в кепке и стыдливо опустила глаза.

– Девяносто второй до полного. И Пэлл-Мэлл синий.

Женщина расплатилась и всё так же небрежно подпихнула Марту в сторонку.

– Стой здесь, никуда не отходи. Я в туалет.

Марта молча кивнула, а затем, не поднимая глаз, тихонько заговорила.

– А мы купим что-нибудь поесть?

Мать, которая в этот момент уже направлялась к туалету, остановилась и обернулась. Она посмотрела на Марту очень серьёзно. Уголки её губ опустились ещё больше обычного, а сами губы поджались. Это говорило о том уровне возмущения, когда мать не могла по каким-то причинам кричать, а до истеричного смеха было ещё пару ступеней.

– Чёрт, Марта. Ты ела недавно.

Мать резко развернулась и скрылась за деревянной дверью туалета. Продавщица бросила ей вслед осуждающий взгляд, а затем с сожалением посмотрела на Марту. Какое-то время девочка стояла, переминаясь с ноги на ногу, рассматривая заголовки на газетной стойке и что-то напевая себе под нос. Порывшись под прилавком, девушка протянула девочке леденец на палочке в цветной обёртке. Марта даже толком не разглядела, что ей предлагают.

– Мама не купит, – быстро ответила Марта.

– Это подарок.

Девушка продолжала держать конфетку на вытянутой ладони, пока наконец Марта не осмелилась её взять. Она радостно кивнула, прошептав “спасибо” и быстро убрала конфету в карман. Мимо быстрым шагом пронеслась мама, не сказав Марте ни слова. Та послушно побежала за ней, помахав рукой продавщице. На улице начал накрапывать дождь, и мать с дочкой, добежав до машины, быстро скрылись внутри, освободив место у колонки разнервничавшемуся мужчине на грузовике.

Винтажный кабриолет Порше мчался по просёлочной дороге, поднимая мутно-бежевые облака из-под маленьких колёс. Красный, некогда блестящий кузов теперь был покрыт слоем дорожной пыли. За рулём был молодой мужчина, лет тридцати. Густые русые волосы, которые он то и дело поправлял, щекотали его загорелый лоб. Рядом с ним сидела молодая девушка. Худенькая, задумчивая, она ловила взглядом яркие пятна цветов, слившихся в бесконечную бело-розово-фиолетовую полосу, которую автомобиль безуспешно пытался обогнать. Тщательно завитые и уложенные с утра длинные волосы девушки были любезно возвращены протестовавшим против скорости автомобиля ветром к своему естественному виду. Их ровный каштановый оттенок нарушали выгоревшие на солнце пряди. Большие серые глаза были по-прежнему очень выразительными, но никакой внимательный человек уже не разглядел бы в них ничего, что чувствует и знает девушка двадцати с лишним лет. Всё это умело пряталось за пышными ресницами, округлыми бровями и идеально ровными, искусно прорисованными стрелочками. На бледном лице девушки блуждало недовольство и прятались замазанные слоем пудры веснушки. Она безуспешно пыталась собрать волосы в хвост и придержать рукой. Мужчина смотрел на неё, широко улыбаясь, продолжая прибавляя скорость.

– Это не смешно, Фанни, – девушка отвернулась и уставилась на проносящиеся мимо кусты розового и фиолетового вереска.

Мужчина засмеялся. Его идеально ровные зубы раздражали девушку своей белизной. Где у него хоть один изъян, ей было совершенно непонятно. Ей хотелось злиться на него, но белоснежная улыбка не оставляла её странной вредности никаких шансов.

– “Фанни” по-английски значит смешно, – мужчина засмеялся ещё громче.

– Франсуа.

Он бросил на Марту очень серьёзный взгляд.