Держу, теряя речь, с глотком

не чую вкуса в куче, грамме.

Мечтаю только об одном -

не утонуть, храня свой камень.

Экспедиция

Минуя шхуны, сталь корветов,

усы начистив якорям,

рыщу ответ свой средь ответов.

Нос корабелит по морям.

Желая снова видеть солнце,

палю из пушек во хмели

в ночи. Он килем вдаль крадётся,

раздвинув камни на мели.

И парус в стойку, силы в вёсла!

В тумане вновь цепляя вдох,

упорно, зло смыкая дёсны,

трубит всё горло в зовный рог.

Фрегата рёбра все сжимая,

и в плевру паруса внося

всю мощь дыханья и желанья,

летит по водам рысью пса.

И дай, Бог, рейсу быть последним,

найти свой порт и дом, покой

числом осенним или летним,

и сжечь вдвоём корабль свой!

Индульгенция

Облатку в рот – монету Бога,

за отпуск новых, всех грехов,

пахавших вражье поле рогом,

мечом – тела и живь мехов.

И кровь вина впитаем в поры,

толкнув по горла борозде

ком теста, полня тре?зви норы.

Ах, сколько ж крови во Христе?!

Карманов шахты платят щедро,

купив меж акций весь лоток,

счерпав свои живые недра

в мечтах, что дал прощенье Бог.

Жар исцеленья будет греть их

за дверью храма и в домах.

В то будут скрепно верить дети,

греша при свете и впотьмах.

Алёшка и море

Горла?ны вновь о небе вторят,

иные – ищут цвет лаванд.

Моя же лодка ищет море

и рыбу, что крупнее Анд.

Я крюк отлил, согнул в Дамаске,

и сеть широ?ко сам пошил.

Собрал все силы и оснастку,

сомненья, страх весь сокрушив.

Ну, всё уже! Быстрей бы в море!

Не ровен час, как кто другой

изловит рыбу в том задоре,

которым пышу год сухой.

Вперёд! Отсюда! Тут забыли

о крыльях, силе, воле дум

и небе; даль себе закрыли

стена?ми страхов, зная шум

волны, свободы лишь по картам

и книгам, кадрам кинолент,

утратив раж побед, азарта.

Я уплываю. Там мой свет!

И пусть его достичь неможно!

Чем ближе к солнцу кину сак,

тем мысли легче, неострожней,

и рыб диковинней косяк.

Божьи мысли

Какие мысли думал Бог,

мою судьбу с твоей сплетая,

вливая в нас любовья сок,

и каждый день уто?к вливая?

Наверно, думал о весне,

о детском плаче и прогулках,

о том, что счастием везде

поля засеем, закоулки.

Быть может, знал обоих нас

сильнее нас самих бывалых;

мечтал украсить блеском страз,

и дать покой бегущим, алым.

В какие волны, сушь хотел

отправить, иль лишить чего-то?

Чтоб каждый соль свою доел

и мёд испил в лучах восхода?

Чего желал он выдать нам,

какою краской разукрасить?

Но знаю я, его весь план

с учётом битв был всё ж прекрасен!

Татьяне Ромашкиной

Машечка

Лучится сказочное имя,

с утра влетает первым в ум,

и входит в сны медово, зримо

цветами самых спелых клумб;

салютом брызжет так всеярко,

что с лиц печальных сходит груз.

Оно мне выпало подарком

сочнейшим, радостным на вкус.

Его нашёл в потоке окон

пустых и грешных, и святых,

узрев в тиши светлейший локон

и поступь ног его цветных.

Ах! Это грех – не спеть поэту

о нём, иль вовсе не узнать

его свеченья, чар, секрета,

что могут слух теплом ласкать.

И вот, ещё один повержен

герой от ласки добрых рук.

Оно – бальзам душе заме?ршей.

Оно – пока что страсть и друг…

<