В борьбе своей, наверно, кану

(но, Боже, дай, не забытьё!),

постигнув раны, боль, осанну,

до вод дойдя через питьё.

И вот пока не вышел к сану,

за лень стегай меня и вой.

И я взрасту, полнее стану.

P.S. Духовный карлик твой.

Елене Л.

Скорбящая

Собой ты носишь давний траур

по дружбе, вере, дням любви,

порвав веселье чистых аур,

венок из лент Аида свив.

И ты теперь всех тёмных радуй,

даруя им угля плоды,

добавив в соки ярких радуг

сухой смоля?ной кислоты.

Боль из груди потоком моря.

И акварельный взрезав шар

ножом печальной думы горя,

спустив с него дыха?нный пар,

довольна станешь черни мира,

что вышел в явь озло?бы сон,

и что от слёз всё стало сыро,

и стал весь свет тускней на тон.

Появленец

Замучив дух и пару ног

бездомьем, ношею скитаний,

не наш пока ещё что Бог

мечтал о вере, не питаньи,

о правде, равенстве и дне,

когда все умственнее будут,

противясь ри?млянской игре,

и что за это не осудят

ни Рим, ни толпы, ни саны.

Но век мечта противна яви,

ту что творят, кто век гла?вны

в парчу одетые и в славу.

Он, не жалея слов, во тьму

умов, очей вещал всесветно.

Но их глаза привыкли к сну,

хотя тут солнце многоцветно.

Сердечных жил играл мотив.

Но глушь с немногих лишь отпала.

Иные ж взвыли супротив,

взывая сильных об опале.

И хрустнул древний кипарис

и пе?вга, руки распластавши,

и кедр ноги взял. Он вниз

смотрел, глупцов сего прощавший…

Чернь

Раскрыла крылья всеобъятно

подземья ль космоса ли дочь.

Зерни?ща окон, солнца ратно

склевала мигом птица-ночь.

И в сажу город превратился,

дома – в грязь, уголь, гемати?т.

Бессонно ей, ничто не снится.

И белый глаз на нас глядит.

Порой не дрогнет он часами,

то превратится в серый серп,

то веком водит, волосами

дерев играет, дышит вслед.

Порой стучит ветвями в окна,

зовёт неспящих ждать отлив.

И треплет вод и трав волокна

голодной пастью, будто гриф.

Но ворон к у?тру испарится.

Его ль прогонит белый птах?

И вновь всё светом заискрится,

забыв налёт и прежний крах.

Ключ

Устал стоять на твёрдой почве,

и груз идей, трудов держать,

перебирая чётки-строчья,

ища в песке алмаз их; ждать;

опять смиряться в глади поля

с кустом сорнячным посреди;

и, принимая рабью долю,

смотреть на вольные ряды;

и ржавь оковы добрить маслом,

и цепь домашней конуры,

искать лекарство, пусть напрасно,

и инструмент от тли, коры;

искать в грехе, дороге, смехе

свободу от намордных тяг,

ошейных пут, и ждать успеха,

и тайно шить всевольный стяг…

Ведь не качает ног, рта лодка,

и не берёт нас вражий меч.

Лишь парой лишних кружек водки

сумеем стойкость тел отсечь.

И пусть летит благое тело

в высоты, падает иль спит.

Ах, кратковременное дело,

что утром траурно горчит!

Обида

Храня обид колючий ком,

глотнуть и выплюнуть так больно,

тосклив и зелен дикий сом;

и на губах от грусти сольно.

Плыву и воду рву во зле,

хвостом отпарывая клочья.

И давит горло шар во сне,

мотает новый ряд цепочкой.

Он тянет вниз. О камни бьюсь,

что раньше были чьим-то комом.

Глядеть на кости, них боюсь.

Отплюнул кто, стопил ли сома.