«Я могу ассистировать. Я люблю лягушек, и вообще, меня вовсе не страшат бубоны», – заверяла она.

Шарль качал головой.

Она даже не представляет, о чём говорит. Запах палёной плоти и обугленных костей, бессонное дежурство ночами у постелей полуживых трупов угробят беднягу. Их было слишком много – тех, кто ушёл, и слишком мало тех, кого, возможно, удастся спасти.

Стянув маску и костюм, доктор устало привлекает к себе девушку.

Сатель выглядит тростинкой в его широких ладонях. Она живо льнёт ко взмокшей волосатой груди, норовит куснуть Шарля за подбородок. Доктор уворачивается, почти нехотя, как старый волк, вожак стаи, только что вернувшийся с охоты.

– Фи, доктор! – кривит носик Сатель. – Опять этот запах! Вино и чеснок. Похоже, я умру с этим запахом.

– Да брось, – морщится Шарль. Он не любит разговоры о смерти.

Подхватывает Сатель на руки и несёт к тюфяку.

– Стой! Пусти меня! Ну же, Августин! Я принесла тебе луковый бульон с мидиями. Твой любимый! – Сатель вырывается, бьёт Шарля кулачками по голове.

Брезгливая белоручка! Её тошнит от запаха. Пытается откупиться бульоном. Ну, уж нет, к дьволу бульон.

– Зачем мне мидии, глупая, если у меня есть ты?

Ему нужно её тело. И отдых. Он не хочет есть. Не сейчас, не сегодня.

…

Моё лицо заливает краска. Этот громадный мужчина, почти что боров, подминает под себя тонкое тело хохочущей девушки. Он называет её Сатель, рычит, вжимает в тюфяк до упора. В воздух взметаются её стройные ножки, но через миг проворные стопы заключают торс Шарля в замок. Она стонет. Протяжно, чувственно, как загнанная волчица. Я задерживаю дыхание. Где-то внизу живота становится горячо. Сладко и больно одновременно. Мне стыдно смотреть, тело бросает в жар. Я хочу отойти от окна, но онемевшие ноги подкашиваются. Отворачиваюсь, припадая спиной к стене. Стыд кидает в дрожь. Пальцы сами лезут туда… откуда всё это. Расстёгивают молнию и находят влагу, упругий бугорок между набухших губ. Я трогаю, Сатель стонет.

А потом они лежали.

Она – закинув на него ноги, он – уткнувшись в её густо пахнущие марсельскими травами тёмные локоны.

–

Из лёгкой дрёмы Шарля выдёргивает хрипотца Сатель. Он любит её голос – всегда звонкий, а после близости такой сиплый, домашний.

– Я видела людей с птичьими лицами.

Кончики её пальцев взвиваются к изгибу его бровей, ведут неровно, путаясь в жёстком волосе, опадают к переносице, отыскивают горбинку носа в мелкой испарине.

– Это маски, Сатель. Ты видела маски.

Шарль притягивает её к себе. Сатель так хрупка, так невесома, как воздух. Иногда Шарлю кажется, что он обнимает воздух – прозрачный, почти неощутимый.

– Нет, Августин. – Сатель серьёзна. – Это были настоящие лица.

Шарль улыбается её упрямому с хрипотцой голосу, переводит взгляд в окно, на разопревшие на солнце облака. Что ещё придумает его несносная глупыша? Какие ещё птицы придут ей на ум?

Но улыбка на лице вдруг оседает. В памяти всплывает ночной кошмар. Птицы, убивающие людей. Шарль был такой же клювастой тварью. Был одним из стаи. Жаждал мяса, хотел впиваться в тёплую плоть.

Сатель ловит его помрачневший взгляд. Она чутка к переменам.

Шарль хочет сказать ей. Спотыкается. Горло издаёт булькающий звук, перещёлкивает механическим рычажком.

– Я… видел сон.

– Какой сон?

Соль на пересохших губах.

Нет, он не станет рассказывать.

Раньше, в детстве, Шарль видел совсем другие сны. Он видел, как волны залива накатывали на песчаные замки, но не смывали их, а накрывали бездонной толщей, и замки обращались камнем, подводными городами. Шарль нырял в море, спускался к высоким башням, скользил меж стрельчатых арок вместе с медузами, морскими коньками, а потом устремлялся вверх, выпрыгивал из воды, хватаясь за плавники дельфинов. Дельфины сигали в небо и превращались в птиц. Их крылья переливались на солнце блестящими радужными веерами.

Во что превратились его сны теперь?.. Теперь птицы пожирают людей.

– Я думаю, она следит за мной, – роняет Сатель, не дождавшись ответа. – Эта птица, Август…

Шарль сжимает Сатель в объятиях – туго, до скрипа костей (ему важно ощущать, что Сатель не воздух), и она не успевает договорить. Шарль не желает слушать нелепицы, он желает только её.

4

Вот уже неделю я обитаю в перевёрнутой дырявой лодке на заброшенной пристани, словно в ракушке на грани миров: по одну створку – бесконечное море, по другую – смерти и обречённость, совсем как в том, другом мире, который я почти позабыла.

В лодке припасены дождевая вода и фрукты – некоторые удалось раздобыть собирательством, но ощутимую долю я стащила у Шарля. Из найденной неподалёку ветоши соорудила подобие платья, в котором напоминаю, наверное, гадкого утёнка, однако шансы остаться неприметной в таком наряде несравнимо выше, нежели в джинсах. Кроссовки обмотала разодранными в ленты лоскутами, остальное тряпьё приспособила для постели, хотя в действительности я почти не сплю. Марсель оказался слишком громким. Настоящий экватор звуков. Клёкот падальщиков перемежается бранью побирушек, набат чередуется с плачем вдов, реже – возгласами портовых работяг. С того времени, как порт закрыли, моряков здесь почти не осталось. Мачты кораблей с опущенными парусами возвышаются обглоданными ветром скелетами, покинутыми и будто обиженными на людей.