Шарль сплёвывает ругательства.

Чешется и снова дует.

Я тоже чешусь. От чёртовой крапивы плечи покрылись волдырями.

Вглядываюсь через щель ставень в жилище доктора. Свет лучины выхватывает тюфяк вместо кровати, два дряхлых, изъеденных короедом комода, помятый чугунок, поблёскивающий облезшими кратерами очищенных от копоти боков. Блики перепрыгивают с чугунка на стеклянные колбы, графин, дрожащими отсветами огибают прогнившие балки потолка с подвешенными, будто тела иссушенных насекомых, пучками трав. Ветхому, старческому с просвистом дыханию дома, кажется, хватило бы одной сорвавшейся искры…

Вз-з-з-звын-н-нь.

Посреди комнаты возится хозяин – грузный мужчина лет тридцати. Бугристая спина, клешни ручищ. Мощный, будто вылепленный из грубой глины, красный затылок. Но моё внимание захватывает не он: на стене под бронзовым распятием покачивается клювастая маска. Чёрная и уродливая, она напоминает обуглившуюся кость, что пролежала в земле не одну тысячу лет. Быть может, маску извлекли из старого могильника, от неё тянет гнилью и потревоженным древним злом.

Бликующая амальгама стёкол просверливает насквозь, вонзается в меня, как вонзается в борт корабля гарпун. Едва удерживаюсь на ногах. Дыхание перехватывает. Рёбра стонут, а маска… Она хохочет. Я не слышу хохот ушами, но слышу его нутром.

Отшатываюсь от окна, чуть не падая в крапиву. Зловещая тень маски – занесённый для удара кинжал.

Скрип двери. Вспыхнувшие вновь голоса. Говор мужчин немного притупляет страх. Наверное, это из детства. Всегда любила засыпать под звук бубнящего телевизора. Всюду темно, но где-то рядом полощется приглушённый свет, в котором живут голоса, а значит, тьма не так уж густа и опасна.

Я по-прежнему не разбираю слов мужчин, но догадываюсь, что пришедший о чём-то просит. Зовёт хозяина Шарлем, то и дело срывается на фальцет.

Приподнимаюсь, цепляя подоконник подбородком.

Маска не сводит с меня прицельных глаз. Стараюсь не замечать. Слежу за перемещениями хозяина, нарочно впиваясь в каждую чёрточку. Глаза Шарля – цвета тусклого бутылочного стекла: зелёные, если лучина достаточно близко, и пустые, если она далеко. Шарль чешется, бормочет ругательства, а когда сглатывает слюну, в его горле что-то перещёлкивает, будто механический рычажок. Маска контролирует и это.

Шарль с гостем не замечают.

«Шарль де Люрм», – так говорит пришедший, торопит.

Гостя скрывает тень, рисуя в моём воображении циркуль: маленькая чёрная голова соединяет шарнирами туловище и длинные руки с металлическими коготками на концах. Визитёр нетерпеливо поёрзывает в углу, поскрипывает шарнирами.

Шарль идёт к ржавой кадке с водой, громко отфыркивается, умываясь. Ему нужно смыть липкий пот ночи и хорошо бы – воспоминания о ней. Откуда я знаю, что Шарлю снились кошмары? Наверное, оттого, что они снятся и мне. Я почти кожей ощущаю его липкий страх.

Маска отвешивает согласные кивки.

Она его чует тоже.

Крепкие пальцы Шарля перебирают пузатые колбы, сталкивая звенистые блики. Перетирают в ступе пахучие травы. Тимьян, мята, можжевельник. В воздух выплёскивается резкий запах уксуса, перелитого в ванночку, куда Шарль погружает часть трав. Вторая порция отмачивается в розовом масле. Спешить нельзя. Пока травы настаиваются, Шарль натягивает длинное (от шеи до лодыжек) платье из вощёной кожи. В ноздри и уши суёт губки, жирно пропитанные ладаном с розмарином. Смазывает руки, лицо и шею винно-чесночной настойкой, остаток опустошает залпом. Доктор не столь заботится о собственной безопасности, сколь думает о десятках тех, кого предстоит лечить после. Чем осторожнее Шарль будет сейчас, тем больше удастся спасти. Или отсрочить неминуемое.

В саквояж убираются инструменты для пускания крови, банки с лягушками, настои. Наступает черёд маски. Я вздрагиваю, та зло ухмыляется.

На дно клюва, прикрывая вентиляционные отверстия, доктор вминает сухие травы, затем травы, смоченные в растворах, после – снова сухие. Водружает маску на голову, закрепляя ремнём. Кажется, маска рада. Рада вцепиться когтями в череп, врасти корнями в мозг, обрести тело.

Широкополая шляпа и перчатки завершают образ.

…

Когда-то я видела совсем другие маски. Яркие, карнавальные, с перьями и пайетками маски пестрели на радостных лицах, танцевали, кружили под звуки скрипок, флейт и контрабасов блистательным хороводом, овеянным флёром таинственности и веселья.

Мы приехали с родителями в Венецию на карнавал. Сотни людей в роскошных нарядах запрудили старинные улочки. Узкие гондолы, до отказа наполненные гроздьями пышно разодетых горожан, скользили по воде, ведомые полосатыми гондольерами, такими же незаметными функциями, как оранжевые конусы для временной разметки на дорогах. В мире пенного празднества гребцы – всего лишь аутентичная подставка под бокалы с шампанским.

Хрупкие, ажурные палаццо, парящие над каналами, предстали продолжением расшитых диковинными узорами масок. Строения были невесомее самих вод, а воды, напротив, казались твердью.