— Я спасла ее от смерти. Ее выбросили на улицу, она умирала от голода, поэтому я даровала ей новую жизнь. После этого я приобрела смысл своего существования. Умереть окончательно сейчас, значит предать ее, снова бросить.

— Новую жизнь? Что ты несешь? Спасла ее от голодной смерти? Ты лишь даровала ей другой голод, тварь!

— Не обижайте маму! — выкрикнула девочка, она вдруг изменилась, став еще бледнее, глаза превратились в черные пятна, вытянулись когти. Младшая стригойя прыгнула вперед.

Тренькнула пружина арбалета, и серебряный болт вонзился ей в грудь, прервав ее полет на середине. На сей раз юный маг не промахнулся. Оставшаяся тварь зашипела и невероятно быстро атаковала Таннета. Дарлан едва успел оттолкнуть иллюзиониста и ударить стригойю факелом в лицо. Она отскочила, запах горелой плоти тут же распространился по подвалу. Лицо твари теперь выглядело еще жутче. Тристин швырнула одну монету, но стригойя ловко ушла от нее, взлетев к потолку. Вторая монета тоже прошла мимо. Тварь снова пошла в атаку, Дарлан рубанул ее мечом, убедившись, что обычная сталь бесполезна против подобных тварей. Клинок вошел в нее словно в глину, не причинив вреда. Едва уйдя от ее когтей, монетчик перенес эфир в ногу и пнул чудовище в живот, выиграв время для Тристин, которая сразу же метнула еще одну серебряную марку в стену. Та срикошетила и косым углом угодила прямо стригойе в висок. Тварь упала на кровать, больше не подавая признаков жизни. Или признаков существования? Дарлану уже было все равно. Они избавили Кордан от монстров.

— Надо бы отрубить им головы для верности, — посоветовал Таннет, пряча арбалет под плащ. — Принесем доказательства Фарвику.

— Не трогайте девочку, — тихо попросила Тристин, склонившись над мертвым телом маленькой стригойи. Она перевернула ее на спину. Выросшие когти уже втянулись, но из раскрытых глаз не ушла чернота. Что-то прошептав, Тристин закрыла их. — Хочу похоронить ее.

— Я бы, конечно, предложил бы ее сжечь, но лучше не буду.

— Спасибо.

Монетчик отсек голову старшей стригойе. После упокоения, ее мертвая плоть стала подвластной стали. Засунув безобразную голову в мешок, Дарлан подошел к Тристин, которая все еще сидела на корточках возле девочки.

— Я видел лопаты, можем похоронить ее здесь. Стражники у ворот вряд ли пропустят тебя с бездыханным телом ребенка без лишних вопросов, — сказал Дарлан. В ответ Тристин просто кивнула.

Когда они закончили и выбрались на поверхность, никто не разговаривал. Таннет уловил настроение Тристин, поэтому помалкивал, хотя обычно, после убиения очередного чудовища, болтал без остановки. Мысленно монетчик его поблагодарил за это.

В гостинице они разошлись по своим комнатам. Тристин следовало побыть одной, поэтому Дарлан не стал ее беспокоить, несмотря на то, что его сердце рвалось к ней. Сквозь все эти годы, в нем, к его изумлению, еще теплилось то нежное чувство, что когда-то расцвело между ними. В Фаргенете он вспоминал о ней, даже когда все его думы занимала Аладея. Но вспоминал лишь их дружбу, все, что было выше дружбы, постепенно остыло, словно угли костра, который еще недавно жадно горел, расплескивая искры десятками капель. Удивительная штука — любовь. Она то рождается, то умирает, то на смену ей приходит другая, после которой предыдущая кажется ненастоящей, фальшивой, ошибочной? Какая же из них на самом деле истинная? Встреча с Тристин пробудила то, что дремало в Дарлане. Надолго ли? Почему? Пряталось ли где-то в глубинах его сердца это будоражащее чувство к ней, или он просто радовался возможности снова видеть ее рядом, внимать ее голосу, любоваться фиалковыми глазами, ямочкой на подбородке лишь потому, что она была частью той жизни, когда он еще не познал предательства и разочарования. Не считая, конечно же, того, как поступил с ним отец. Но его Дарлан простил. Не помнил, когда именно, но простил.

Скинув плащ и сняв крепление с арбалетом, Таннет завалился на кровать, свесив ноги в сапогах на пол.

— Твоя Тристин, видимо, очень щепетильно относится к детям, — сказал он, повернувшись к монетчику, который зажег лампу на столе.

— Знаешь, ты до сих пор поражаешь меня наблюдательностью.

— Ей бы своих завести. Раз уж она пожалела кровожадную тварь, когда-то бывшую ребенком, то уж родных чад никому в обиду не даст. Будет лучшей матерью, клянусь богами. Погоди-ка, могу я кое-что спросить или лучше сейчас ваши монетные дела не трогать?

— Спрашивай. — Монетчик уже догадался, к чему клонил Таннет. Лучше сразу ему ответить или он потом все равно достанет.

— Ну, есть миф, легенда, называй, как хочешь, о мастерах Монетного двора. Не знаю, сколько в этом правды, но вы не способны иметь детей?

— Естественно, способны. Разговоры о нашей стерильности слишком преувеличены. Примерно так же, как байка про то, что нас пичкают ядовитыми отварами из горных трав.

— Тогда объясни, почему я никогда не слышал про детей монетчиков? Да и сам ты, судя по тому, что я узнал о тебе, не стремишься однажды осесть и нарожать с какой-нибудь дамой дочурок да сынишек. Почему? — Иллюзионист вопросительно посмотрел на Дарлана.

— Все просто. Мы воины и служим до самой смерти. Сегодня я при дворе короля Фаргенете, а завтра я уже защищаю на войне какого-нибудь князя или его наследника. Когда воспитывать детей? Оставить его мать с младенцем, чтобы видеть потом его раз в пять лет? Лично для меня это большое зло, а для женщин-мастеров… Посмотри на Тристин, она бы была счастлива стать матерью, но трезво оценивает свое положение. Родить ребенка, чтобы потом бросить его, как бросили эту несчастную девочку, которую по-своему хотела спасти стригойя? Уйти из ордена нельзя, кара будет сурова, хуже обычной смерти. Даже я предпочел бы, чтобы меня порвал на лоскуты какой-нибудь монстр, чем попасть в руки магистров.

— Но ведь Тристин — наставник, постоянно живет на Монетном дворе, могла бы растить дитя там, было бы желание!

— Не получится, — возразил Дарлан, присаживаясь на кровать. — Магистры нашего братства это запрещают, никаких детей в пределах территории ордена. Они будут отвлекать, отнимать время, которое нужно уделять ученикам. Поверь, в истории мастеров были и семьи, и дети, но ни разу это не закончилось счастливо. Такова наша судьба — одиночество и короткий век. Поэтому Тристин — самый заботливый наставник, ее ученики — ее дети. Не представляю, как ей сейчас тяжело. Расставание давит на нее неподъемным грузом, а тут еще эта стригойя.