Она еле удержала в себе слова, которые пульсировали в голове: «Не найдем. По крайней мере, живым».

— Вы удивились, когда он рассказал обо мне? — спросила она вместо этого.

— Я — нет… Для меня это не было сюрпризом. Он всегда был… Не знаю, страстным — правильное слово? Его жизнь — сплошные драмы, и так было всегда. Женитьба, рождение ребенка — я с самого начала боялась, что ему придется нелегко.

— Вы сердитесь на меня за то, что я разбила их семью?

— Нет, Джоанна. В чем я точно уверена, так это в том, что нам, женщинам, надо держаться вместе.

— Он целый месяц не говорил мне, что женат.

Элизабет осуждающе поцокала языком.

— Александра была хорошей матерью?

— Да.

— А я — нет.

— Ты — хорошая мать, — заверила Элизабет, выжимая тряпочку и снова окуная ее в теплую воду. — Он только об этом и говорил, когда звонил мне. Что это такое удовольствие — смотреть на вас с Ноем.

— Не может быть!

— Но это так!

— А что вы думаете насчет опеки, которую он хочет получить?

— Думаю, что ребенку нужны отец и мать. И разлучать девочку с дедушкой и бабушкой тоже нельзя. Она с ними очень близка.

Джоанна огляделась по сторонам.

— Я не уверена, что хорошо знаю вашего сына.

Элизабет положила тряпочку в миску и поставила миску на пол. Джоанна пожалела о сказанном. Ей не хотелось сердить Элизабет, но господи, как же здорово было с кем-то поговорить.

Элизабет взяла ее за руку. Слава богу, она не обиделась.

— Разве женщины могут хорошо знать своих мужчин?

— Я бы этого хотела.

Элизабет тоже оглядела комнату, которую Джоанна изучала вот уже несколько дней.

— В детстве он вечно убегал без предупреждения, залезал на крыши, прыгал с них — все в таком духе. А сколько раз я теряла его в магазинах! Однажды он пропал на пляже — я даже вызывала полицию. Он был непоседой, постоянно искал неприятностей. Но при этом таким очаровательным! Бедный Алистер.

Она вздохнула и посмотрела на Джоанну.

— Отец умер, когда ему было тринадцать. Он очень изменился после этого. Ну или, правильнее будет сказать, повылезали какие-то его не самые симпатичные черты. Ты же знаешь мальчишек: как я ни старалась, он меня никогда не слушал.

«Со мной случилось то же самое? — подумала Джоанна. — Я тоже стала хуже, когда ушел отец?» Она никогда не задумывалась над этим, как-то не приходило в голову.

— Я не хочу отнимать Хлою у матери.

Вот, она сказала это.

— Не всегда все складывается хрестоматийно, как у нас с отцом Алистера. Мы познакомились в больнице, в Гилонге, я уронила планшет с отметками о состоянии больных, и он его поднял! Результат: я стала хранительницей очага и хозяйкой дома, а он — уважаемым врачом. У нас была старомодная семья, но семьи ведь бывают самые разные. Я очень надеюсь, что можно что-нибудь придумать и не разлучать Хлою ни с одним из родителей.

— Но Алистер этого не хочет.

— Он злится. Из-за того что она сбежала. Ничего, отойдет.

— Вы думаете, он отходчивый?

Элизабет пожала плечами. Они обе знали, что Алистер был не из таких.

— Где он? — спросила Джоанна.

— В полиции. Мы не хотели волновать тебя раньше времени, но у них есть кое-какие новости!

— Правда?

— Да, и на этот раз появился… Нет, прости, я не хочу тебя обнадеживать.

— Вы меня не обнадежили.

— Джоанна, дорогая…

Элизабет взяла с прикроватного столика щетку и принялась расчесывать Джоанне волосы.

— Элизабет, скажите, тот календарь, который мы для вас сделали… Можно мне на него взглянуть? У меня здесь нет никаких фотографий. Я хочу увидеть его лицо.

Миссис Робертсон тут же принесла календарь и положила Джоанне на колени.

— Хочешь, чтобы я осталась?

Джоанна мотнула головой, а затем, едва дождавшись, пока закроется дверь, достала из пижамной штанины слюнявчик и засунула его под матрас, к письмам. Она погладила первую фотографию. Январь: они с Ноем в роддоме, он лежит у нее на руках, завернутый в белую пеленку. Ее улыбка тут искренняя, она по-настоящему счастлива. Ной не плачет. Джоанна провела по его личику дрожащим пальцем и перевернула страницу. Февраль: Ной — в коляске перед домом, он спит, завернутый в голубое одеяло с кроликом — то самое, в котором умер. Джоанна поцеловала фотографию, и губы ее искривил вой, который длился час за часом, пока в комнату не вошел Алистер и не вырвал у нее календарь.

Потом она слышала, как на кухне он орет на мать:

— О чем ты думала? Разве я непонятно объяснил, что ей сейчас нужно?

Она слышала, как Элизабет оправдывается:

— Ей нужно выплакаться.

— Ей нужен отдых! И чтобы ей не напоминали о нем!

Он грохнул чем-то — наверное, дверью.

Джоанна свернулась калачиком и тихонько стонала, стискивая мягкие груди и пытаясь усилием воли заставить их снова болеть и стать твердыми, как камни. Она щипала их, сжимала, но от них больше не было проку: бессмысленные, мягкие, никакие.