и будто бы раны накушались соли,

за речи паршивые въелась вина.

Не чуется больше присутствия Бога.

Гудят шифоньеры от дум, сквозняков,

что, как барабаны, стоят кособоко,

и вещи кучкуются в пузах тюков.

А домик, как келья, где память (и только),

как гроб фараона, где всё есть, смотри!

Слюна, как застрявшая горькая корка.

А что за окном – пусть хоть ныне сгорит,

кремируя прежние встречи, предметы,

что могут напомнить, слёз выдавив сок.

Смотрю, составляя из прошлого сметы,

как сизо, привычно блестит потолок,

портреты пристыли к иссохшимся рамам,

прилипло к картону и стёклам лицо,

пленённое между, то фото, где мама

улыбчива рядом с суровым отцом…

И вмиг понимается – к чёрту забавы,

что ссор уж не будет и гостя с ключом,

что некого даже, как прежде поздравить,

с весенним и женским, всемартовским днём…

Видение

Вдруг вижу: из сумрака выход,

кишащий такими, как я,

без темы, желания выгод,

с идеей семьи и труда,

сады и густые травинки,

нагие тела на лугах,

цветы и нектара соринки,

и солнце в мельчайших кругах,

кленово-гречишные вкусы

и запахи, сок янтаря,

бывали, конечно, укусы,

но это случайно и зря.

И самого злейшего вижу -

дымится большой великан,

в седом балахоне он пышет,

как дышащий пеплом вулкан,

бьёт паника, ужас картечью,

туман слезоточит бойцов.

Разбойника с хриплою речью

я мутно узрел, воровство,

отсутствие сот-этажерок,

все живы, лишь странный пожар,

а после горячки и смерок

смиренье и скоконный шар.

Я кем-то взираю чуть сонно,

в прощёлки на снег и на лёд,

отбившись от кучи резонно…

Виденье, отведавши мёд…

Малиновый творог

Железным мгновеньем живу,

ныряя то в горечь, услады.

Сегодня над пашней плыву,

черпая малиновый запах

и кашицы розовый цвет.

Творожные крохи и слепки

чешуйками стали в обед,

что голодны, молоды, цепки.

Люблю я твой ротик сырой,

дарить соки, разные сласти.

Я – тихий и звонкий, живой

совочек, с кем делишься счастьем.

Я – мелкий и плотный сачок,

что любишь и блюдом балуешь,

блестящий с едой черпачок,

что тянуще, сладко целуешь.

Просвириной Маше

Страшные времена

Тут яр и нет хорошей вести,

все вирусуют, жгучий плен,

и умирает крёстный, крестник,

и гибнут живность, цепи вен,

сникают листик, мышцы, взоры

и вянут вдохи, куст, мечты,

и в биографиях позоры,

и не приходят платы, сны,

плодятся лужи, ямы, кочки,

озимь гниёт, рань не растёт,