И вот этот усталый человек, которому давно уже тесен этот кабинет, смотрит с грустной тоской (как будто бывает весёлая, да?) на пышущего светом и задором юнца, принёсшего ему довольно неплохой текст, и думает, устроить ли ему профилактическую экзекуцию или же признать, что статья достойная, в номер поставить можно, да и отправить восвояси – глядишь, и выйдет из парня толк? В этих раздумьях снова берёт в руки последний лист, вяло скользит глазами по строчкам, не сняв очков с дальнозорких глаз – и спотыкается на подписи.

– А что это вы, молодой человек, так подписались-то?

– Так меня так зовут – Евгений… – несколько оторопев, возражает Женя.

– Я помню, я прекрасно помню, как вас зовут. Но в нашей газете есть своё правило – полным именем не подписывается никто.

– Но…

– Но-но! Ни-кто! Даже заслуженные журналисты у нас умеют обходиться лишь первой буквой имени и фамилией. Это незыблемо!

Редактор собирает в одну стопку все листки, черкает подпись на первом и протягивает Жене.

– Ступайте. Пойдёте в завтрашнем номере.

Ошарашенный Женя выходит в приёмную, растерянно топчется несколько мгновений, переводя взгляд с подписи большого человека на круглые очки секретарши, затем порывается было вернуться в кабинет, но его хозяин уже с кем-то беседует по телефону без наборного диска. Женя обречённо выходит в коридор.

На следующий день газета «Известия» печатает первую статью молодого журналиста, которому предстоит в будущем стать одним из её ведущих специалистов по капиталистическим странам, собкорром на Кубе и в Вашингтоне. Под статьей стоит гордая и даже мотивирующая подпись «Е. Бай»!

PS. Конечно, эта скандальная подпись не увидела свет (хотя моя память угодливо подсказывает мне, что в первый раз Артём Евгеньевич, сын того самого Жени, именно так эту историю и закончил). Подпись всё-таки разглядели во время предпечатных подготовительных мероприятий. Но что есть правда неоспоримая, так это то, что молодой корреспондент Евгений Бай был первым и, кажется, единственным пишущим сотрудником «Известий», кому от имени оставили не одну, а три буквы, и было позволено подписывать свои материалы «Евг. Бай».

Если друг оказался вдруг…

Помните фразу, вложенную в уста одного из главных героев бусловского «Бумера»: «Не мы такие – жизнь такая»? В те самые девяностые эта фраза звучала как девиз всего десятилетия, причём не только от ребят со спортивными причёсками. Да чего уж там – она и сегодня довольно часто высовывается, будто солдат из окопа, когда нужно оправдать какую-то подлость или низость.

Но что-то в ней есть. Потому что жизнь тогда и правда поменялась очень резко. Особенно сильно это почувствовали те из моих друзей, чьи семьи волею судеб и послевузовских советских распределений оказались вдали от места рождения, в братских союзных республиках. Еще недавно, во вполне обозримом прошлом, они были уважаемыми людьми, ценными специалистами, ответственными работниками, в часы досуга собиравшие за своим столом большие разномастные компании – а сегодня с ними через раз здороваются соседи и по лестничной клетке, и по тому самому столу. Как-то в один момент вдруг «братья» стали тяготиться родством. Попала в такую ситуацию и семья моего друга Алексея.

Его дед, переброшенный в свое время партией из Липецка в Туркменскую ССР, руководил цехом крупного химического предприятия в Чарджоу, имел в этом солнечном городе квартиру с собственным садом, в котором почти круглый год росло и наливалось соком всё то, зачем так стремились в 20-е годы в азиатские республики все беспризорники Советского Союза. Имелись у дедушкиной семьи и почёт, и уважение – в общем, по тогдашним меркам Борис Моисеевич был человеком из элиты.

Но случился декабрь девяносто первого, и как-то разом во всех жителях большой многонациональной страны проснулось мононациональное сознание. Не знаю, наверное, это не плохо. Но я помню, что у меня в классе в самой средней полосе РСФСР учились азербайджанец, армянин и узбек. И в восемьдесят шестом ни я не считал их какими-то отличными от меня, белобрысого и голубоглазого, ни они на меня не смотрели как-то по-особенному. А белорусов или евреев я до сих пор идентифицировать не умею ни по внешности, ни по фамилии и учиться этому навыку не планирую, уж простите.

Но вернёмся в Туркменистан. Положение ухудшалось, отношение тоже. Работы не было, платить пенсию ещё год назад уважаемому специалисту вновь образовавшееся государство не хотело. Независимость так независимость, и от обязательств тоже. Не мы такие – жизнь.

Первыми уехала дочь с зятем и маленьким Алёшей. Дедушка с бабушкой задержались в надежде всё-таки расстаться с квартирой и садом за деньги, а не оставив всё в дар бывшим соотечественникам, развешивавшим по столбам объявления с призывами не покупать у русских квартиры, а подождать, пока они их просто побросают. Какими усилиями жилплощадь была всё-таки продана, нам не важно, но совершенно ясно, что вырученных средств хватило в Липецке совсем не на хоромы. Поселилась семья моего друга в не самом приятном районе. То есть вы понимаете, что значит в середине девяностых, когда благополучным не мог считаться никакой район, выражение «неблагополучный район»? Я думаю, нью-йоркская подземка восьмидесятых или Гарлем могли считаться элитными кварталами в сравнении с нашими «Соколом», «Тракторным» или «Зоей».

С работой в Липецке было если и лучше, чем в Чарджоу, то лишь в пределах допустимой погрешности, зарплаты и пенсии за инфляцией не поспевали, потому, в очередной раз сказав вслух или про себя мантру «не мы такие – жизнь такая», старики рылись в мусорных контейнерах, спортсмены обматывали кулаки цепями, люди более мирные занимались собирательством. Очередной виток исторической спирали вернул общество к первобытнообщинному состоянию.

Друг мой Лёшка для уважаемой профессии рэкетира был на тот момент, слава богу, маловат годами. Потому с другими своими сверстниками занялся делами чуть менее криминальными – собирал металлический лом (иногда делая ломом то, что таковым пока ещё не являлось), шарил по складам со скрапом (Липецк – город металлургов). Оливер Твист и Гекельберри Финн умерли бы от зависти, слушая про то, как ребята по ночам лазали по железно-чугунным горам с магнитами, как навьюченные тяжёлыми находками (зимой было легче, так как на промысел ходили с санками) тащили свою добычу в круглосуточные пункты приёма, как прятали в снег трофеи от патрулирующих их тропы милиционеров. Но рассказ всё-таки про дружбу, а не про лихие времена.