Вдруг глазам их предстала неожиданная картина – дворец-многогранник. Ни Кир, ни Святогор ничего подобного на своей памяти не видели. У диковинного дворца без окон было двенадцать граней – монолитных стен. Не видно было ни стыков, ни каких-либо других знаков, что тут работали смертные. В каждой грани, ровно на середине была кованная дверь, украшенная мельчайшими теснениями – там были звери, птицы, леса, люди, города, небесные светила, и то, что Кир и Святогор видели лишь в других мирах – корабли, водные и воздушные и многое другое.

Огонь не посмел зайти на территорию дворца – потух, заключив здание в идеально ровный круг. В этот круг не посмел ворваться и лес. Должно быть, здание Совета выглядело тогда как сувенирный шар, словно идиллический мирок внутри большого грязного мира.

В нём не было ни души, но дворец всё же не казался заброшенным. На его территории росла короткая ослепительно зелёная в сравнении с остальным когда-то белым светом травка, мягко светило солнце, а воздух был чист и приятен.

Кир и Святогор, так и не замеченные друг другом, зашли в соседние двери и двинулись вверх по лестницам, один по чёрной, другой по белой, любуясь славной работой строителей. Безупречно ровные каменные ступени, освещение, которые смертным предстояло изобрести через две с небольшим тысячи лет, отполированный мрамор стен. Через три лестничных пролёта, не петляя прямо ведущих наверх, оба бессмертных в один и тот же миг вошли в Зал Совета, туда, где стоял грандиозный артефакт Безвестной эпохи, эпохи до бессмертных – Стол, символ всех договоров и перемирий – круглый, непомерно огромный Стол. Тогда Кир и Святогор встретились взглядом.

Они ненавидели друг друга, но будучи полными сожаления о случившемся, мужчины поступили мудро – заключили мир. Отныне все размолвки должны были решаться здесь, за Столом и разговором, а не снаружи через кровь и гибель соплеменников. Тогда же появился запрет о схватках бессмертных один на один. Такие сражения могли бы длиться вечно и больше урона наносили смертным. С той встречи Кира и Святогора никто из бессмертных не должен был мериться силой с себе подобным.

Запреты тем и знамениты, что их нарушают. Многие конфликты переходили в войны, миновав этап мирных договоров или несмотря на них. Но то всё были не бессмертные, а их наследники. В идеале от них требовалось всё то же, что и от бессмертных: не говорить ни слова лжи, откликаться на зовы в другие миры, улаживать споры в Совете; но спрашивалось с них в конечном итоге не так строго. Смертные ведь.

Что до Игоря, он не испытывал ни малейшего соблазна преступить запрет. В Совете не было другого бессмертного, чтобы вызвать на поединок. Игорь был один, ему было двадцать три, самый цветущий возраст для бессмертного, и наследники сохраняли настороженное отношение к нему, ещё не вполне понимая, что от него следует ожидать.

Игорь был слишком молод, чтобы сформировать о себе однозначное впечатление, достаточно зрел, чтобы иметь семью, каковой не наблюдалось, а потому опасен и подозрителен. Бессмертные, уже обзаведшиеся семьёй по многим наблюдениям проявляли гораздо больше снисхождения и милосердия, с большим пониманием относились к делам наследников родов, представленных в Совете, и даже иногда шутили. Словом, были граждански положительны, приятно было иметь с ними дело. К тому же, воспитывая наследника, бессмертный неожиданно вспоминал некоторые свои навыки из прошлой жизни и демонстрировал чудеса. Святогор, например, умел летать. Эта способность с тех пор стала чем-то вроде знака принадлежности к высшему классу у светлых, пропуском в клуб для достойнейших из избранных. Нередко можно было услышать что-то вроде: «Великий род Иова, просто великий! Вы знаете, ещё прадед Ивана умел летать! Представляете?! Спустя столько поколений!»

Игорь с уважением относился к ушедшим, но восторгов светлых наследников не разделял. Его всегда больше впечатляла история про тёмного бессмертного Кира, который сдвинул Луну и закрыл ей Солнце на целый день, сказав сыну, что дарит ему ночь. Светлые, конечно, не оценили изящества жеста. Игорь понимал, что такое подарить нечто, что не подарит никто другой, подарить то, что во всём мире сможет оценить лишь тот, кому предназначен подарок. Светлые не понимали этого, им не дано было понять. Угробить столько сил на то, чтобы закрыть Солнце, это выше их понимания. А Игорь представлял себе двоих, стоящих во тьме, чувствующих, что они одни в целом мире. Отец и сын. Отец, своим подарком говорящий, что хоть он и отвечает за жизни людей, за соблюдение закона, за чёртову уйму важных вещей, ради сына готов перевернуть мир, и тогда вместо дня воцарится ночь, а на небе вспыхнут драгоценные россыпи звёзд.

Кир подарил сыну эти звёзды и этот венец – венец всех венцов – солнечный обод, выглядывающий из-за тёмного круга Луны. Кир лучше всяких слов показал, как важен для бессмертного наследник. Это был венец из венцов для царя из царей. В тот день мальчик получил в подарок власть над всем миром, и род его спустя 25 веков процветал и не забывал о даре великого предка.

Эту историю Игорь узнал от самого Гедеона, наследника Кира. Что же до него самого, никаких чудес Игорь не демонстрировал. Для того, чтобы проявить в глубине себя что-то чудесное, требовались яркие эмоции, вдохновение. Тогда всё произойдёт само собой, а пока не было наследника. Игоря печалило одиночество, но печаль не из разряда ярких чувств. Никакого вдохновения он за собой не помнил.

Бессмертный боролся против одиночества. Он мечтал о сыне. Попыток обзавестись наследником было предпринято множество. Когда самый естественный метод не дал незамедлительного результата, Игорю тогда было семнадцать, прибегнул к медицинским разработкам. На Игоря работал врач, проверяющий его на совместимость со всеми подругами с тех пор, как Игорь впервые понял, что просто не будет. За годы доктор так и не улыбнулся. В начале, после первых тестов, врач переживал, никак не мог прийти в себя, увидев, как сперматозойды раздирают яйцеклетку, но потом оправился. Игорь ценил его за нервы.

Ещё было семь. Игорь остановился в пятнадцати минутах от дома. Оглядываться не приходилось. Нюх и слух сообщали обо всём, что нужно знать: ничего подозрительного. Талая вода, гниение банановой кожуры в урне, память о карамели в пустом фантике, высовывающем внутренний белый край из-под нижней ступени подъезда, пыль в углу у забранной в решётчатый доспех лампы, неприглядный псины в квартире на первом этаже, что-то небольшое, что-то нестарое, остальное перебивал капустный трёхдневный суп. Звуки – дыхание, смешанное с храпом. Поздновато спать, пора на работу, некоторым не помешало бы тщательно помыться… Но смертные любят спать, больше чем необходимые гигиенические процедуры.