Тот скромно высморкался в ажурное шелковое жабо, которое все еще держал в руке, засунул его себе в карман штанов и вернулся к прерванному обеду. Хозяин чайханы притащил ему бесплатно огромную палку шашлыка, посыпанную нарезкой из лука и щавеля, еще одну лепешку и полный чайник свежезаваренного чая. Не подумайте только, что хозяин чайханы впал в слезливый альтруизм. Нет! Он сразу смекнул свою выгоду – такого охранника еще поискать надо. Однако, Синдбад лишь поблагодарил его скромным кивком головы и принялся за еду, сочтя ее вполне заслуженной.

Мимо на карачках прополз первый англичанин, отклянчив зад и бренча по полу кончиком шпаги. Вокруг правого глаза у него расплывался огромный синяк. Англичанин пугливо косился на местного богатыря, но Синдбад не удостоил его вниманием, продолжая трапезу и периодически утирая рот рукавом халата.

Откуда у Синдбада взялся халат? Это отдельная история, достойная, как мне кажется, вашего внимания.

Однажды, когда Синдбад, изрядно измучавшись за трудовой день, прилег у себя в закутке, рядом с ним объявился ловкий воришка. Он долго крутился рядом, пока Синдбад не уснул, а потом аккуратно стянул с ног бездомного удивительную обувь и припустил с ней наутек.

Пропажа обнаружилась лишь на следующее утро, и Синдбад, витиевато выругавшись на своем непонятном наречии, отправился в город искать пропажу. Вора он обнаружил спустя всего полчаса. Тот важно расхаживал вдоль базарной площади, примериваясь к чужим кошелькам.

Надо сказать, воровать подобную слишком заметную обувь – это то же самое, что угнать единственный в городе лимузин, причем у главного мафиози, а потом с дури взяться разъезжать на нем перед его домом.

Вор заметил Синдбада, грозно приближающегося к нему, в самый последний момент. Синдбад, успел даже ухватить его за халат, но вор, прекрасно понимая, что его ждет, вывернулся и, откупившись халатом, припустил к выходу с базара. Столь понравившаяся вору обувь была ему несколько велика, и он, хлюпая пятками, запнулся за торчавший из земли булыжник и растянулся на дороге. Обувь слетела с его ног.

Синдбад покрутил в руке халат, удовлетворенно хмыкнул и натянул на себя – халат ему пришелся впору. Потом медленно приблизился к незадачливому воришке, с кряхтением поднимающемуся с земли, отвесил ему пинка и неторопливо обулся. Можно было, конечно, сдать воришку городской страже – закон здесь был суров, и любитель чужого добра остался бы как минимум без кисти руки, – но Синдбад был по натуре отходчивым незлобивым человеком и потому, сочтя халат достаточной платой за нанесенный моральный ущерб, просто развернулся и удалился восвояси.

… Когда Синдбад покончил с так удачно, можно сказать, за сущий пустяк привалившим ему шашлыком и собрался уходить, бросив на стол пару медяков за чай и лепешку с чувотом 1 , к нему подлетел хозяин чайханы и дернул молодого человека за рукав халата. Синдбад недовольно нахмурил брови, но чайханщик заискивающе расплылся в улыбке и попытался жестами объяснить тому, что желал бы нанять его вышибалой. Синдбад долго не мог понять, чего от него добивается пожилой пройдоха, а затем коротко кивнул, отодвинул в сторону чайханщика и вернулся на свое место, указав пальцем на пустой чайник. Чайханщик, вздохнув, поплелся за полным.

Работы у вышибалы было немного – на Востоке народ в большинстве своем порядочный, воспитанный и законопослушный. Тем более, когда наказание за проступки сурово. Но Синдбад все же оправдывал свое содержание. Периодически он вытряхивал деньги из наглецов, не желающих по тем или иным причинам платить за ужин, причем, все, что были их в карманах. Никто этому не возмущался: слава Аллаху, живы остались! Иногда выставлял из чайханы местных мафиози в лице разбойной шайки с громким названием «Гиены пустыни», державших в страхе всех торговцев и требующих огромную плату за «крышевание». А то и подворачивались под руку эмирские сборщики налогов. Они были еще наглее разбойников, и с ними Синдбад вообще не церемонился. Вот эти уже возмущались вовсю, брызжа слюной и грозя страшными бедствиями, но боялись связываться со странным неустрашимым силачом – в конце концов, собственное здоровье дороже нескольких серебряный монет, отсутствия которых пресветлый эмир даже не заметит. Синдбад в драке был быстр, ловок, неутомим и практически неуязвим. Несколько ссадин и легких порезов не в счет. К тому же он применял неизвестные никому здесь приемы, действенные и наводящие ужас даже на бывалых громил.

Так что вскоре чайхана стала самым безопасным и процветающим местом в городе. Ее хозяин не мог нарадоваться на своего нового работника, но, каждый раз принося Синдбаду плов или шашлык, на нет изводился от жадности, весь вечер потом не находя себе места: Синдбад не только отменно исполнял свои обязанности, но и ел за троих.

Надо сказать, что Синдбад за пару месяцев с небольшим прилично выучился говорить на местном наречии, и охотно сдабривал свою речь восточными ругательствами – как известно, именно ругательства есть то, что, как правило, в первую очередь учат все переселенцы.

– Куда прешь, грязный шакал! – отгонял Синдбад нищих попрошаек, не желавших зарабатывать честным трудом. Или подбадривал вылетающих из чайханы разбойников фразой: – Будешь знать, сын облезлой верблюдицы! – Ну и тому подобное в том же духе.

А по вечерам, когда на ночном небе зажигались звезды – здесь они не такие, как у него на родине, и небо шире и бархатнее, и луна крупнее и ярче, – Синдбад, лежа на топчане, вздыхал о том мире, откуда он не по своей воле был заброшен сюда, на Восток.