Однажды я решила пригласить домой Гришку.

Гришка пришёл не один, а с подругой Лидой. Она мне нравилась: интеллигентная женщина лет тридцати, с чувством юмора, полноватая, но миловидная. Симпатизируя Лиде, я мечтала, чтобы Гришка ушёл к ней от жены.

Мы появились на Пушкинской улице одновременно. Я и Лида возвращались с работы, а Гришка – «с объекта» (дежурная отговорка любого мента, оправдывавшая его отсутствие на службе: дескать, «на объекте» был).

Алексей, вероятно, тоже был «с объекта». Он сидел за столом и пил коньяк из гранёного стакана.

– Милый, здравствуй! – преувеличенно радостно воскликнула я, влетая в комнату и целуя мужа в щёку. – А у нас гости. Познакомься: Гриша, Лида…

Лёшка вяло отреагировал на мой поцелуй с приветствием. Лицо его было хмуро. Гришка вырос на пороге комнаты и сразу как-то испуганно обратился к Алексею:

– Лёха, привет! Пошли покурим на лестнице.

Алексей неторопливо повернул голову и окинул Гришку тяжёлым взглядом. Потом спокойно произнёс:

– Ну, пошли.

И вышел вместе со стаканом. Гришка – за ним.

– Надеюсь, не подерутся, – с улыбкой проговорила Лида.

– Ведь вроде не из-за чего, – пробормотала я, радуясь про себя, что Гришка пришёл не один.

– Пошли на кухню, приготовим поесть чего-нибудь, – предложила Лида, как старшая женщина.

Мы готовили ужин, когда в квартиру проник шум драки. Вскоре вошли Лёшка с Гришкой. Первое, что бросилось в глаза: несоответствие между их оживлёнными довольными лицами – и явными следами мордобоя на них.

– Вы чего, ребята? – воскликнула я.

Лёшка не ответил. Он улыбался, прижимая к груди руку, обмотанную окровавленным носовым платком.

– Всё нормально, я Лёху учил удары стаканом отбивать. Приём такой есть, спецназовский, – спокойно отвечал Гришка. Он заметно побледнел и выглядел немного растерянным, но тоже улыбался. Поддерживая Алексея под руку, Гришка препроводил его в ванную. Нас с Лидой они не пустили, потребовав «сообразить чего-нибудь порубать». Мы бросились накрывать на стол.

Ужин получился коротким и вялым. Все жевали молча. Если я заговаривала о чём-то, меня никто не поддерживал. Выпив сто грамм, Гришка вдруг помрачнел и засобирался домой, поторапливая Лиду, которая с удовольствием наворачивала жареную картошку.

– Хватит жрать, родная, поехали.

Алексей не пытался удерживать гостей:

– Что, пора? Ну, счастливо, заходите как-нибудь.

После ухода гостей я заставила мужа показать рану. Устрашающий разрез на ладони, в полсантиметра глубиной, под повязкой продолжал кровоточить.

– Вы идиоты, – не утерпела я. – Нельзя было обойтись без этих штучек? Дешёвые понты, игры для мальчиков-переростков…

Алексей хмуро покосился на меня. И неожиданно улыбнулся:

– А знаешь, правда неплохой он мужик. Тебя уважает. Всё повторял: «Вика меня убьёт…»

На следующий день, после бессонной ночи (у Алексея воспалился рубец и поднялась температура), я пришла на работу. Оказавшись в управлении, сразу ворвалась в кабинет Гришки. Тот сладко спал, сидя в рабочем кресле, примостив голову на папки с личными делами, которыми были завалены и стол, и диван, и подоконник.

Надо сказать, что Гришке в кадрах отводилась особая миссия: он оформлял сотрудникам надбавки за «секретность», и ему даже выделили особый сейф с кодовым замком. В сейфе он должен был хранить неотработанные личные дела. А отработанные – сдавать в архив. Кроме того, в Гришкины руки стекались заключения военно-врачебной комиссии на сотрудников и новобранцев, и именно он готовил приказы на увольнение тех, кого отбраковали по здоровью. Но всё это так, к слову.

Проснувшись, Гришка уставился на меня, словно соображая: кто это? На отлёжанной щеке проступил провокационный «трудоголический» рубец.

– Гришка, тебя убить мало! Ты покалечил моего мужа! – закричала я без «здрасте».

Гришка потянулся, зевнул. Затем отъехал от стола вместе с креслом и красноречиво выставил вперёд ногу.

Я увидела на бежевых брюках вручную сделанный шов. Гришка закатал брючину, под которой обозначился свежий шрам, розовый по краям, с запёкшимися сгустками крови по центру. Эту жуткую гусеницу – о, ужас! – украшали усики хирургических швов, напоминавших лапки.

Я ахнула.

– Подумаешь, – сказал Гришка и закурил. – Фигня.

– Это Лёшка тебя так?

– Да брось. Поговорили по-мужски. Каждодневный эпизод. Слушай, Вик, у тебя бутерброды какие-нибудь есть? Вчера так и не пожрали толком.

– Сейчас сообразим, – я метнулась к выходу.

– Да, чуть не забыл, – Гришка удержал меня за руку. – Нормальный у тебя Лёха. Мужик что надо. Мы с Лидкой заедем к вам как-нибудь на днях.

Этот шрам, украсивший Гришкину ногу, остался пожизненным напоминанием о том вечере. Однажды, когда мы купались в озере, я услышала, как Гришка впаривал доверчивой барышне: «В Чечне, ядрёна-матрёна, пуля зацепила…» Что же касается «пораненных» брюк, то они занимали почётное место в Гришкином гардеробе до конца его жизни.