– Что ж. Вопрос остается прежним: кто пожертвует адептом?

– Вы даже не обсудите мои слова?

– Мы обсудим их позже. Неизвестный не должен покинуть Каралон - это приоритетная задача на данный момент.

– Я отправлю двух, - раздалось из шкафа.
– От острова до Каралона ближе. Меньше времени уйдет на переправку.

– Вы уверены в ваших людях?
– едко поинтересовался Мад'Леван.

– А вы в них сомневаетесь?
– Яхра перешел на шипение, - Или не доверяете мне?

– Вздор. Я лишь не хочу допустить провала.

– У вас есть лучшая кандидатура?

– Да.

– И кто же это?

– Я сам.

Горец вскинул подбородок. Чеканя слова произнес:

– Вы отдаете себе отчет в том, что если провалите дело, то свеженькую и отутюженную мантию Верховного из вашего шкафа вынесут, не спрашивая у вас ключа?

Верхняя губа Федды непроизвольно искривилась, приоткрывая кончик клыка. Он был молод, слишком молод для поста во главе Коалиции, и каждый считал себя вправе напоминать ему об этом при любом удобном случае! Да, умудренным опытом старикам не нравилась его дерзость, раздражал его успех, настораживали магический потенциал и склад ума, благодаря которым Лис сидел сейчас здесь, в кабинете Греллара Нода, а не где-нибудь в крепости охранной гряды, поджигая "солнечными птицами" подлесок. Но Яхра был прав. Положение Мад'Левана в десятке было очень шатким. Один промах мог привести к крушению выстроенной башни. Федда взял себя в руки, склонив голову.

– Отправляйте ваших людей, Яхра, - кивнул Нод.
– Мои присоединятся к ним на месте.

Великан в кресле промолчал, чувствуя, что своими словами маг подвел черту под препирательствами, и дальнейшего балагана не потерпит. Проведя рукой по бороде, Яхра кивнул. Зеркало медленно угасло, на миг вспыхнули и тут же побледнели четыре начальных символа, и амальгама отразила подсвеченные зеленым лица.

11 глава. Третий

Кружат пути, и сходятся дороги

Под знаком перекрестья всех Дорог.

Фигуры двигают на карте мира боги,

И богу не уступит в схватке бог.

Сойдутся под звездой слепой и зрячий,

И тот, кто слышит сны, и кто не спит.

Возьмет Верховных свора след горячий,

Выстраивая свой шальной гамбит.

А где-то холодны и хмуры ночи,

Но светит огонек свечи всю ночь,

И кто-то борется, чтоб смерти час отсрочить,

Находит волю страхи сердца превозмочь.

Лайлин чувствовала себя отвратительно. Cон пришел только под утро, но не принес отдыха. Девушка смутно помнила обрывки морока: Халахам, нервный и взбудораженный, уводит Каилару, колышется туманным видением серое море травы, движутся медные бусины по канавкам странного медальона, алое солнце красит пряди чьих-то светлых волос кровью...

Девушка лежала на соломенном матрасе, подсунув руки под щеку, и слушала дыхание отца. На душе скребли кошки. При мысли о вчерашнем дне хотелось стонать. Стоило ей проявить тогда в роще больше упорства, и Халахам остановил бы лжекардов. "Наверное. Кто его знает?" Лайлин была лучшего мнения об этом человеке, а оказалось, что он просто высокомерный, скрытный и черствый старикан. Описание предельно точное и достаточно резкое для того, чтобы удовлетворить ярость Лайлин. Девушка фыркнула, переворачиваясь на спину, и задумалась о ночном приступе. Перебирая ощущения, она остановилась на том моменте, когда все пошло наперекосяк. Сила вырвалась из-под контроля, за доли секунды превратившись из послушного котенка в своенравную пантеру. То был неприятный опыт. Пугающий. Причем, пугающий не ее одну. Девушка вспомнила вытянувшееся лицо Халахама, его странную реакцию и не менее странный вопрос о матери Лайлин. Хоть убейте, но Лин не видела связи.

"Мама..."

Лайлин знала ее только лишь по рассказам отца. Да еще иногда, тайком подбираясь к вещам Айхела, доставала удивительную стеклянную пластину, которую кузнец хранил в кованом ларце под замком и никому не показывал. Эта плитка словно не имела дна. Под гладкой отражающей свет поверхностью открывался вид на восхитительный ажурный мост из желтого камня, где, поставив коня на дыбы, смеялась Она. Лайлин Алаи. Алая Искра. Мама. Она была прекрасна. Нечеловечески идеальна. Отец привез ее из Даэн-Аймал, но она ничуть не походила на жителей Озерной долины. Она была другой.

На сердце стало совсем тяжело. В горле двинулся тугой комок. Лайлин размазала слезу по щеке. Хотелось верить, что в ней до сих пор живет частичка матери. Хотелось верить...

Снаружи донеслась неясная возня. Лайлин поднялась на локте, оглянувшись туда, где спали Айхел и Каи. Села, в замешательстве обводя взглядом пустые лежанки. Она была одна в фургоне. Необъяснимое чувство растерянности и обиды, кольнуло под ложечкой. Она была уверена, что все спят, даже ощущала их присутствие.