– Как ты узнал? – подавленно спросил Патрик.

– Я все же не последний человек в этом городе. У меня есть связи в Департаменте персонификации. Да и сама Корпорация частенько пользуется услугами ИСИТ, так что уже в пятнадцать тридцать все, что касается твоего недальновидного поступка, было мне известно.

– Так ты попросту следишь за мной? Нечего сказать, очень по-родительски! Но не забывай, я уже не ребенок, – Патрик возмущенно вскинул голову.

– Ты – хуже. Ребенком ты хотя бы спрашивал мнения родителей.

– Я хочу самостоятельно решать, как мне строить мою жизнь.

– А то, что в твоей жизни есть еще и мы, ты не учитываешь?

– Отец…

– Шарль…

– Что?! Что, Мария?! Ты тряслась над ним все эти годы, а он в одночасье наплевал на все твои усилия! Я пытаюсь вразумить его, объяснить, что нельзя так поступать со своей жизнью! И со своими родными. Эгоист! У него сейчас есть все! Все, чего только может в наши дни добиться человек! Чего тебе не хватает, Патрик? Острых ощущений? Все ресурсы наших лабораторий в твоем распоряжении! Хочешь, я дам задание разработать специально для тебя программу виртуального мира? Загрузим в неё все, что тебе заблагорассудится, и развлекайся! Но не на край же Вселенной лететь! Разве я зря потратил жизнь на разработку научных моделей виртуалистики и методов их практического применения? Ты способнее меня, сын. В твоих руках – будущее этой отрасли, будущее института. Ты даже не представляешь, какие возможности сулит человечеству эта технология! В общем, так - завтра же отправишься в Корпорацию и напишешь заявление на удаление из списков.

Д’Орней – старший, считая, что разговор окончен, устало плюхнулся в кресло и потер пальцами виски.

Губы Патрика выгнулись упрямой дугой, он выпрямился и полным решимости голосом ответил:

– Нет. Я никуда не пойду. То есть пойду. На предполетное тестирование. Что бы ты ни говорил, это не мимолетное желание. Есть причина. Я хочу увидеть что-то новое, кроме этого старого, облезшего, задыхающегося в предсмертной агонии мира на задворках Галактики. Будущее – там, а не на нашей бесплодной, погибающей планете, изрытой до самых недр миллионами мертвых шахт и подземных трасс. Для чего и кому здесь нужны мои знания? Чтобы просто разрабатывать ненужные теории? Я хочу быть полезным людям. Я хочу закончить свою жизнь не в пансионе с кислородной маской на морщинистом лице, а в окружении многочисленных потомков, рождение которых никто не будет регламентировать. Я хочу построить свой собственный дом не на убогом клочке безжизненной почвы размером пять на шесть метров. Хочу ходить по земле, а не по пластиковым панелям с имитацией, и смотреть на солнце. Пусть оно будет хоть зеленого цвета. А тевиртуальные иллюзии, которые ты предлагаешь мне в обмен на все это – обман. Пусть ими развлекаются ни на что не годные скучающие бездельники.

Патрик замолчал, переводя взгляд с отца на мать. Мария Д’Орней слушала сына, сгорбившись в кресле и закрыв лицо руками. Ему стало её жалко. Шарль Д’Орней, темнея лицом, глядел на сына, такого решительного, такого непреклонного.

– Ты плохо учил историю, Патрик? Или просто забыл, как закончилась самая первая попытка отправки поселенцев на Марс? Хочешь, чтобы твои останки тоже плавали в астероидных полях? Что? Да, сейчас полетом на Луну, Венеру, Марс не удивишь даже детей, это верно. Но межзвездный перелет – это нечто совершенно новое. Одна только его длительность! От Земли до Элавии, даже при современных скоростях- полтора года. Ты выдержишь это? В замкнутом пространстве, общаясь изо дня в день с одними и теми же людьми? И, если пассажирский транспорт успешно доберется туда, где гарантия, что в первые же полгода от трех тысяч поселенцев не останется горстка психопатов, свихнувшихся от потерь и трудностей? Так уже было, Патрик. Мы с матерью не хотим тебя потерять. Я все же надеюсь на твою рассудительность, надеюсь, что до предполетного тестирования дело не дойдет.

– Все мои друзья летят. И Александр, и Ликамбо, и … Елена.

– Елена? – подняла голову Мария. – Это из-за неё ты решился на такую глупость?

– Мама, сколько можно! Это не глупость! И я люблю Елену!

– А нас?

– О, господи…

Патрик зарылся пальцами в светлые волосы и зажмурился, в изнеможении выдохнув-застонав. Распахнув веки, он наткнулся на укоряющие глаза матери. И отвернулся.

– Я все равно пройду предполетный тест. И улечу на Элавию. Вместе с остальными.

Он открыл двери лифта, собираясь подняться в свою комнату. Голос отца, тихий, но уверенный, остановил его.

– Не полетишь. Потому что тест ты не пройдешь. У тебя больное сердце.

Патрик сглотнул, побледнел и повернулся. Д’Орней-старший по выражению лица сына понял, что аргумент был выбран правильно. Они с минуту молча смотрели друг на друга. Потом краска постепенно вернулась на лицо Патрика, и он несколько неуверенно усмехнулся.

– Это никому не известно. Только нашей семье. Информации об этом нет в моих персональных данных. Ты же сам потрудился, чтобы удалить её из моих личных файлов в Департаменте персонификации.

– Верно, - кивнул Шарль.
– Но верно и другое. Как, ты думаешь, будет проходить тестирование? Или ты считаешь, что все ограничится считыванием твоей карты из банка данных Департамента? Увы, сын мой. Тестирование включает в себя, помимо проверки психологических, антропометрических и прочих данных еще и полное медицинское обследование. А поскольку утаить что-либо, находясь под радиосканером, практически невозможно, то о твоей болезни станет известно в какие-нибудь минуты. И ты не только не полетишь на Элавию, но и, прости за каламбур, вылетишь из Института, поскольку людям с таким пороком там работать запрещено. И куда ты тогда денешься? Как сможешь быть полезным людям? Выбирай, Патрик. Или все на Земле, или ничего на ней же. За пределы нашего агонизирующего, как ты выразился, мира, тебе дорога закрыта. Ибо, даже если каким-то чудом ты проникнешь на транспорт,твое сердце может не выдержать нагрузок космического перелета. Думай. У тебя еще есть время. Целых четыре месяца. Спокойной ночи.

Отец поднялся, и, пройдя мимо сына, стоявшего с поникшей головой, вошел в лифт. Мария подошла к сыну, и, положив ему руку на плечо, заглянула в лицо.

– Не стоит переживать так. Станешь старше, поймешь, что мы желаем тебе только добра. Есть хочешь?

Патрик покачал головой, и она тоже ушла. Он остался один в ярко освещенной гостиной. Подойдя к прозрачной стене, за которой была только ночная тьма, прислонился лбом к прохладной поверхности, и попытался смотреть на улицу. Но увидел только отражения – своё и комнаты. Невесело усмехнувшись, он сравнил себя с узником, заточенным в неприступной пластиковой тюрьме, связанным по рукам и ногам тонкими ниточками привычек, обязанностей, условностей и собственного несовершенства.