Пока еще неясно кто, но очень печальный. Если хочешь, зови меня Алкивиадман. Или Койфматогор. Как тебе нравится.

Сократ. Ты, по моему разумению, из финикийцев?

Койфматогор. Лишь по отцу.

Сократ. И как же у вас, у финикийцев, определяется счастливая старость?

Койфматогор. Да я ведь, Сократ, не такой старый уж человек, чтобы знать ответ на эти вопросы.

Сократ. Я задал тебе, финикиец, ровным счетом один вопрос. Почему же ты говоришь "вопросы"?

Койфматогор. Потому что старость, Сократ, способна умножить все - как печали и радости, так и вопросы.

Сократ. Мне думалось, что в нашем с тобой возрасте множиться должны ответы.

Койфматогор. Не множатся, Сократ. Не множатся, хоть убей. Очевидно, это такое же распространенное заблуждение, как то, что старикам жить хочется меньше, чем молодым.

Сократ. В этом я с тобой соглашусь, финикиец. Но как же все-таки ты определишь счастливую старость, зная теперь, что старикам жизнь так же мила, как и молодым людям? И не уклоняйся больше от моего вопроса - вот о чем я тебя попрошу.

Койфматогор. Хорошо, Сократ. Я, пожалуй, отвечу тебе, какой мне видится счастливая старость.

Сократ. Рады будем послушать тебя. Вот и Алкивиад, хоть он еще молод, перестал смотреть на танцовщиц и даже не велит, чтобы ему долили вина. Такое, финикиец, бывает нечасто.

Койфматогор. Счастливая старость, Сократ, это когда прекрасная девушка, моложе тебя на тридцать лет, вдруг пишет у тебя на руке свое имя. Вот здесь, на внутренней стороне. Чуть выше запястья.

Впрочем, я все же немного наврал Сократу. "Прекрасной девушкой" Наталью назвать было нельзя. Просто - чего не сделаешь, пытаясь убедить какого-нибудь упрямого грека? С другой стороны, как выразился один мой студент, "на вкус и цвет - у каждого свой фломастер". Вот и рисуем. У кого Юдифь с заспанной головой Олоферна (отличная, кстати, была бы реклама снотворного), а у кого - Джина Лоллобриджида с обложки пятидесятых годов. И плечики кокетливо оголены. Но нам чужого не надо. Со своими бы девушками разобраться в конце концов. Пусть даже прекрасными их называешь только в полемическом запале.

Но имя на руке все-таки было. Тут уж я не соврал. Точнее, инициалы. "Она рисует на руке заветный вензель Н да Е".

Вера спросила: "Это что у тебя?"

Вот в этот момент я как раз и сказал: "Я ухожу. Больше так продолжаться не может".

Потому что к тому времени речь не шла уже ни о каком призе. То есть сначала я еще забивал себе голову всякой чепухой насчет того, что имею право, что это мой приз, что не зря ведь всю жизнь только и думал что о работе, и теперь вот "награда нашла героя" и можно рассматривать ее как вполне заслуженный, пусть и не очень ожиданный трофей. Такой, не больше, чем вымпел.

Все это настроение свистело у меня в голове, пока писалась та самая дурацкая курсовая. И еще немного после нее. Но к тому моменту, когда Вера увидела Натальин автограф на моем мужественном, но немного подрагивающем от испуга запястье, весь этот свист уже по большому счету улегся. И мысли о том, что я в любой момент могу это прекратить, тоже как-то перестали радовать своим посещением. Потому что я уже не мог.

В самом начале, пока смотрел, как Наталья грызет свою авторучку, делая вид, что слушает мои замечания по этой якобы курсовой, еще успокаивал себя, что все это так - одна только игра воображения, но, когда сам начал замечать за собой тенденцию к покусыванию карандашей, стало уже не до шуток. Ни в какой микроскоп теперь не сумел бы разглядеть ту черту, которую один раз перескочил, - назад уже не вернешься. Потому что у сердца такие же правила, как у шахмат. Сделал ход - перехаживать нельзя. Даже и не надейся.

– Мне она тоже писала на руке, - сказал Николай, открывая передо мной дверь и пропуская в темную прихожую.
– Но я сразу стер. В спортзале было бы слишком заметно. Короткие рукава. Да и вообще детский сад. Я ей сказал: я таких вещей не люблю.

Значит, она просто нас помечала. Клеймила принадлежащий ей скот. Крупный, рогатый, довольный своей участью и полупрозрачной футболкой хозяйки, обтягивающей ее красивую грудь. Совсем не такую, как у наших усталых ровесниц.

Очаровательная пастушка и ее видавший виды табун. Или отара. Тонкости терминологии пока еще от меня ускользали. Значит, было, над чем работать.

– Давай, проходи, - сказал он.
– Чего встал? Вешай свой плащик вон там. Не бойся, не пропадет.

– А что это за квартира?

– Я здесь людей пытаю. Застенки НКВД.

– Понятно.

– Я пошутил.

– Да, да, я понимаю. Очень смешно.

Квартира была обставлена всей необходимой мебелью, но мне с первого взгляда стало понятно, что здесь никто не живет. Я попал в конспиративный мир засекреченных явок, паролей и адресов. Кресло, на которое меня усадил Николай, всем своим видом вопило о том, что оно напичкано микрофонами, камерами, датчиками и еще неизвестно чем. Были ли в нем обычные пружины вот в чем я сомневался.

– Ты чего сидишь с таким лицом?
– сказал Николай, выглядывая из кухни с открытой уже бутылкой водки в руке.

– С каким?

– С серьезным. Давай, иди сюда. Поможешь колбасу мне порезать. Важное дело, профессор. Это тебе не диссертации про литературу писать и по аллеям носиться. Закуска!

Он поднял указательный палец к потолку и снова исчез на кухне.

– Ну ты идешь?
– крикнул он оттуда через минуту.
– Надо принять по пятьдесят... Граммульку, профессор, не больше...