– Да, да, от вас дождешься, - ворчливо сказал Головачев, появляясь у нее за спиной с вазой печенья в руках.
– А вы заходите еще. Расскажете мне про греблю. Мне в юности очень нравились такие вещи.

Он стоял за спиной своей дочери, но при этом его как будто не было здесь. Как будто он вышел из своего собственного тела и позабыл закрыть за собой дверь. От этого тело все еще на что-то надеялось и не бросало жить, однако окружающим эта надежда, судя по всему, была уже в тягость.

– А вы зачем приходили?
– неожиданно спросил он, когда я уже стоял на пороге.

– Просто так... Хотел повидаться, - сказал я, немного помедлив.

Рассказывать о Дине теперь не имело смысла. К тому же я понял, что она все равно бы не согласилась. Выдавать себя за сумасшедшую было не в ее стиле. Этой девушке хватало своих собственных сдвигов. Впрочем, от судебного разбирательства они, к сожалению, освободить ее не могли. Необходимо было срочно искать другой выход.

* * *

– Да я бы все равно не смогла в сумасшедший дом, - сказала Дина, опускаясь в кресло напротив меня.
– Они же там таблетки такие дают. Без таблеток диагноз никто ставить не будет.

Кресло, в котором она сейчас сидела, я купил восемь лет назад. Володька тогда прибежал с тренировки пораньше, крутился под ногами у грузчиков, пока его заносили, хлопал дверью в подъезд, потом забрался в это кресло с ногами и заявил, что будет делать уроки только в нем.

Настоящая кожа. Денег за защиту докторской ждали почти год. Зато сразу так много, что можно было не работать еще столько же. Хотя Вера хотела итальянскую мебель на кухню. Говорила - стыдно людей приглашать. Но перед кем там уже было стыдиться? К сорока четырем годам не то что друзья, знакомые почти все исчезли. Кто спился, кто умер, а кто дулся из-за этой самой защиты. Те, для кого "докторская" так и осталась навсегда колбасой. Поэтому решено было жить без кухни. За отсутствием посторонних и многочисленных тех, кто мог ее оценить. И позавидовать, разумеется. Поскольку я чувствовал, что для торжественной Веры это тоже было немаловажно. Видел по ее глазам и раскрасневшемуся лицу. Потому что, когда заносили кресло, лицо у нее раскраснелось. Пусть даже это кресло и было собрано ловкими мебельными мастерами в расчете на восхищение всего лишь одного скромного соседа по лестничной клетке. Который в нужный момент случайно вышел к лифту и сделал необходимое выражение лица.

А теперь со своим большим животом в этом кресле сидела Дина, только что выслушавшая мой рассказ о том, как время и обстоятельства обошлись с доктором Головачевым.

Правда, я еще думал при этом, что в его слабоумии отчасти был виновен он сам, - иначе где же тогда справедливость?
– но Дине об этом говорить не стал. Все эти концепции о воздаянии придуманы не для беременных женщин. Их забота - доставлять обратно то, что увез Харон. В области компенсаций они и так делают все, что могут.

– Нет, эти таблетки беременным нельзя, - сказала Дина.
– Или тогда надо делать аборт. Нормального ребенка после таких таблеток родить невозможно. Получится какой-нибудь урод. Или уродка.

– Да, да, - сказал я.
– Мне это как-то не пришло в голову.

– Так что зря вы ездили к своему сумасшедшему доктору. Но все равно спасибо...
– Она помолчала несколько секунд и задумчиво потрогала свой живот.
– Володька уже которую ночь не спит. Говорит, что тоже со мной в тюрьму поедет. А вы откуда его знаете?

– Кого?
– удивился я.
– Володьку?

– Да нет.
– Она даже засмеялась чуть-чуть.
– Вашего доктора.

– А-а!
– Я кивнул головой.
– Да так... Работали вместе...

Мы помолчали, и она бросила взгляд на часы.

– Торопишься?
– сказал я.

– Нет. Просто... одну программу жду по телевизору... А дочь, вы говорите, у него некрасивая?

– Ну да, некрасивая. У нее лоб вот тут, - я показал пальцем, - слишком скошен. Такой признак вырождения... Слабая генетика. Головачев, наверное, из-за этого в конце концов стал таким.

– Из-за лба своей дочери?

– Нет, конечно!
– Я улыбнулся.
– Очевидно, генетический код в их семье несет какие-то погрешности. У разных поколений это проявляется по-разному.

– И поэтому у него некрасивая дочь?

– В том числе.

Дина недоверчиво покачала головой.

– А на улице?

– Что на улице?
– сказал я.

– На улице так много некрасивых людей. Неужели у них у всех плохая генетика?

– Тебя стали занимать абстрактные проблемы?

Мне захотелось съязвить, что прежде ее волновали только продукты, которые можно украсть, но я промолчал. Ворованную колбасу мы ели все вместе. Ignorantia non est argumentum. Что в переводе на позднерусский означает: "Меньше знаешь - все равно не дольше живешь".

– Нет, правда, интересно, - сказала она.

– На самом деле, - вздохнул я, - это такое большое несчастье. На массовом уровне оно превращается в Великий Секрет Отсутствия Красоты. Все слова с больших букв.
– Я прочертил в воздухе пальцем эти большие буквы. Платон, в общем-то, намекал на это, но его мало кто понял. Просто считали идеалистом. Им так было легче.

– Кому?

– Некрасивым людям. Им надо как-то защищаться. Оправдывать свое житье-бытье. Вернее, нам.

– Нет, вы красивый.
– Она улыбнулась и покачала головой.
– И Володька красивый тоже. Он в вас. Потому что Вера Андреевна... она такая... не очень красивая... А Володька у вас получился классный. На курсе все девчонки завидуют. Я его специально приводила туда. А он не понимал. Говорил: зачем ты мне назначаешь свидание у себя в институте?