Подошла Страянка вместе с Парстевальтом и Хиреной, своим трубачом. Теперь она меньше стеснялась, когда искала его.

— Пошли гулять, Киниакс, — сказала она.

Киний, держа в ладони монету, осторожно проделывал отверстия в старой коже. Недоуздок должен продержаться, пока они не прибудут в лагерь у Большой Излучины, не дольше.

— Сейчас, — сказал он.

Страянка села с ним рядом и показала на его работу Хирене. Та нахмурилась. Никий подрубал сакский плащ, превращая его в седельное одеяло.

Хирена быстро заговорила по-сакски. Губы ее изогнулись — презрительно или в улыбке, Киний не понял. Страянка рассмеялась — приятный звук — и грациозно села на одеяло Киния.

— Хирена говорит: от тебя все-таки есть своя польза, — сказала она. — Великий военный вождь шьет кожу!

Киний сделал еще один стежок, потом другой, третий и откусил нитку как можно ближе к коже. Потом разгладил недоуздок и осторожно положил его на груду сбруи. Парстевальт наклонился и принялся внимательно разглядывать стежки.

— Не так хорошо, как наши, — сказал он. — Но хорошо.

Его греческий язык, как и их сакский, совершенствовался с каждым днем.

Никий бросил одеяло на груду своего имущества и помахал Ателию, чтобы тот переводил. Парстевальту он сказал:

— А ты покажи мне, приятель.

И подмигнул Кинию.

Хирена как будто пыталась разорваться. Она хотела пойти за своей госпожой, но Страянка покачала головой. Повернувшись к Кинию, она сказала:

— Возьми меч.

Киний подумал, что такого необычного ухаживания не было со встречи Париса и Елены. Но взял с одеяла свой египетский меч — это сокровище лежало посередине.

Страянка взяла его за руку, и они ушли в красный вечер. Возле лагеря дерн был ровный, а трава ярко-зеленая и короткая, но девушка увела его в море травы, где поросшие высокими стеблями кочки затрудняли ходьбу. Они смеялись, когда нежелание разнять руки стоило им потери равновесия.

Оглянувшись через плечо, Киний увидел, что они гуляют на виду у всего лагеря, который растянулся на север и юг вдоль ручья; многие повернули головы, наблюдая за ними.

Догадавшись, о чем он думает, она сказала:

— Пусть смотрят. Этот холм — могила моего отца. Мы убили здесь двести лошадей, отправляя его в Ганам. Здесь я Бакка.

Страянка провела его примерно вдоль четверти ограничивающей лагерь канавы. Здесь они вошли в увитые дикой розой ворота и начали подниматься. Страянка монотонно запела.

Шар заходящего солнца повис на горизонте, заливая зеленую траву красным, оранжевым и золотым светом, так что холм казался сплавом травы, золота и крови. Пение Страянки зазвучало громче и выразительнее.

— Быстрей! — сказала она и потянула его за руку. Они пробежали последние несколько шагов до вершины, где в небольшом углублении стоял камень. Из него поднимался ржавый железный стержень. Когда подошли ближе, стержень оказался остатками меча с золотой рукоятью, все еще гордо возвышающейся над крошащимся лезвием.

Огромное солнце на четверть ушло за край мира.

— Обнажи меч! — приказала Страянка.

Киний извлек свой меч. Страянка протянула руку, почтительно взяла ржавый меч за рукоять и вытащила из камня. Потом взяла меч Киния и, когда последние лучи солнца подожгли рукоять этого меча, вонзила его в камень — глубже, чем первый, если это было возможно.

Когда солнце зашло, оставив небо подобным красильному чану, где ярко-красные и светло-розовые тона контрастировали с захватывающими все больше места пурпурными и темно-синими цветами ночи, Страянка перестала петь. Она склонилась лицом к камню.

Киний стоял рядом с ней, смущенный незнанием ее обрядов и их очевидным варварством, но она жрица, а греку не пристало насмехаться над богами других народов, поэтому он склонился рядом с ней во влажном углублении. От камня пахло мхом, от египетского меча — маслом, и дымом — от ее волос.

Они долго стояли склоненными, так что у Киния заломило колени, а спина окаменела. Наступила полная темнота, равнина внизу исчезла, остались только небо и камень, запахи впадины, потом крик совы; он летел над степью в поисках добычи, а блестящая крупа бесчисленных звезд давала ему довольно света, чтобы видеть.

Ленивыми кругами он поднимался над равниной все выше, и, увидев кольцо огней — десяток огненных колец, сотню, — снова устремился вниз; спускаясь виток за витком, он смотрел на лагерь…