– Это ты мне в трубку алёкнул?

– Я.

Гарик помолчал, и, наконец, собрался с духом:

– А как ты его?

– А никак. Это не я, – непринуждённо звякнул Вент.

– Пацаны какие-то твои, что ли?

– Не-а. Он сам.

– Как сам? – не поверил ушам Гарик.

– Да так. Сам уснул. Сам не проснулся.

– И где он?

– Где-где. Там, где никогда не найдут.

– Так, а зачем ты его тогда…

– Затем, что при вскрытии у него в желудке найдут уголовное дело.

– Какое дело?! Вент, скажи ты нормально.

Вентиль вплотную подошёл к Гарику и заглянул ему в глаза:

– Бес, ты думаешь, в медвузах только оживлять учат?

Гарик врос в асфальт. Вентиль наклонился к самому его уху и прошептал:

– Когда валяешься в больном бреду, лучше спать с заклеенным ртом.

У Гарика заложило уши, в горле пересохло. Он исступлённо вчитывался в лицо Вента и видел там калейдоскоп таких догадок, от которых ноги его превратились в вату. Едва поймав состояние, напоминающее прихождение в себя, он выкашлянул ком и произнёс:

– А Дуст долго отнекивался?

– Вообще не отнекивался. Сходу рассказал всё. И мне, и ей.

– Ну да, ты, похоже, и труп разговоришь, если надо. А уж это трепло…

– Если бы не это трепло, ты бы сейчас с Кобейном курил, а не со мной, – перебил Вент. – А ты, если ещё когда-нибудь надумаешь приобрести фальшивую ксиву, то хотя бы веди себя взрослее. Ты бы ещё на рынок пришёл и спросил, почём нынче стволы. Пацан ты, Бес.

Гарик молчал и сосредоточенно плавил взглядом мокрый асфальт.

– Паспорт, кстати, – протянул ладонь Вентиль, – верни на родину.

Медленная рука вынула из рюкзака паспорт.

– Не знаю, зачем он тебе понадобился, но знаю, что тебе этого точно не нужно. Да и неактуально уже. Так? – прищурился Вент.

– Да. Уже неактуально. Спасибо тебе.

– На здоровье. Не поперхнись. Держи, кстати – просила ключи тебе вернуть.

Гарик взял связку онемевшей рукой.

– Не врубаешься ты, как она… А-а-ай, пошли, короче, дурила, – не договорил Вент и потрепал Гарика по хилому плечу.

Они подошли к дому Вентиля и Гарик почувствовал чудовищную усталость. Даже спину по-грузчиковски ломило. Поднявшись в квартиру, Вент первым делом напоил Гарика зелёным чаем со странным, гадливым вкусом. Едва он сделал последний глоток, как понял, что засыпает.

– Да-а, выглядишь хреново, – протянул Вентиль. – Да знаю, знаю. Не мычи. Иди ложись уже. Вон, в соседней комнате. Там всё есть.

Гарик уснул раньше, чем голова коснулась подушки. Это был здоровый и удивительно спокойный сон. В таких снах что-то обновляется в человеке. А, может быть, просто выветривается дурь – вместе с переживаниями дня.

Ему снилась розовая прядь и запах сирени, две зелёные планеты – огромные и прекрасные как Солярис. Счастье пронизывало его и обволакивало теплом. Он дышал ночным проспектом, вдыхал свежесть летнего города, улыбался неоновым вывескам и разноцветным огням: красным, синим, зелёным, оранжевым, фиолетовым… Ловил на лице тёплый дождь и точно знал, что вопросы – интереснейшие вопросы – ещё будут. И на каждый обязательно будет ответ. Он явится в сером костюме с французским лицом и непременно запутает ещё больше, в попытках внести ясность, но это будет самым верным. И два вопроса, дополняя друг друга, сольются в один ответ.

Через двенадцать часов, обновлённый и исполненный уверенного спокойствия, Гарик провожал из окна плацкарта маленький промышленный городок, скрывающийся за лесным красно-жёлтым горизонтом. В наушниках его звучало:

«Застоялся мой поезд в депо.

Снова я уезжаю. Пора…

На пороге ветер заждался меня.

На пороге осень – моя сестра».

Мысли его были спокойны и ясны.

Через сутки он ступит на перрон Московского вокзала Санкт-Петербурга.

Outro

Вторая волна русской музыки, к которой уже не всегда подходила приставка «рок», взяла своё начало в сердце большого взрыва – на стадионе «Петровский» в Санкт-Петербурге, 23-го июня 1996-го года. В этот день российская музыкальная культура изменилась навсегда. Новые имена, где таланты чередовались через одного с гениями, мощным астероидом врезались в невнятные отголоски рока семидесятых-восьмидесятых и прочно укрепились на пьедестале – с новым мышлением и новыми звуками.