– Если зуб золотой, верю, – улыбнулся Гарик.

– Наумыч – это наш Гаккель, – не дал себя отвлечь Зи-Зи-Топ. – Только в Питере группы поддерживает целая система, а у нас на Наумыче всё и закончится. Уже закончилось.

Он грустно выдохнул через усы и налил по следующей.

– Мне бы твои годы, я б свалил из этого города.

– Куда?

– Туда.

– Скорее туда или отсюда?

– И то, и другое. Я живу долго, видел много. Точно тебе скажу, что здесь будет уже через пару лет… Давай, за наше здоровье.

Они чокнулись.

– Интересно, – сморщился Гарик. Водка за здравие не пошла.

– Вот это место, – хрустнул огурцом Зи-Зи-Топ, – превратится в дискотеку, с девками и таблетками. Со всеми вытекающими.

– И вытирающими. Больше похоже на бизнес-план, чем на пророчество.

– Возможно. Но так будет.

– А в Питере – что?

– А в Питере наркодискачи скоро уже отомрут. Ты в курсе, что мы тут все – средневековые варвары?

– Как раз мы – самые прогрессивные в городе, мне кажется, – уверенно вздёрнул голову Гарик.

– Ага, как же. Знаешь, что такое средневековье?

– Кроме того, что это средние века?

– Средневековье, Игорёк, это не временное явление.

– Как это «вековье» – не временное явление?

– Это культурная тема. Тебя в школе учили, что средневековье – это тысяча лет – с пятого по пятнадцатый века.

– А тебя учили чему-то другому?

– Другому я сам учился. Средневековье закончилось в Европе, в пятнадцатом веке, это так. Но в то время, когда они из гуманности снимали цепи с психов в дурках и заменяли их на смирительные рубашки, у нас ещё вовсю рабство процветало. Смекаешь?

– Допустим. А мы-то здесь при чём?

– Какой у нас в Градске сейчас год – знаешь?

– Не уверен, но надеюсь, что такой же, как в Питере.

– Нет. В Питере сейчас девяносто шестой.

– А у нас?

– А у нас, Игорь, только что Черненко похоронили.

– Не знал.

– Ты думаешь, ты младше Кинчева с Гребенщиковым? Вы ровесники.

– В каком смысле?

– В культурном. Они первопроходцы – там, а ты первый панк-музыкант – здесь. Не забыл ещё? А относительно Англии у нас вообще семьдесят пятый на дворе.

– То есть, в Питере наркота в клубах отходит, а к нам ещё только крадётся?

– Наконец-то сообразил, – выдохнул Зи-Зи-Топ и налил ещё. – Через десять лет в Градске будет максимум конец девяностых, а не двадцать первый век.

Гарик поймал неприятный осадок в голове.

– Так что, Игорёха, вали отсюда, да поскорее. В будущее. Лет десять разом перескочишь.

Они выпили и Гарик поднялся.

– Так и поступлю. Спасибо тебе. За всё.

Он пожал волосатую руку и накинул на плечо рюкзак. Сделав движение к выходу, остановился и обернулся.

– Послушай, а как тебя на самом деле зовут?

– Я Зи-Зи-Топ, – сверкнул зубом бородач и улыбнулся.

Гарик вылился из душного клуба в вечернюю прохладу, и полный решимости зашагал в сторону Южной улицы.

Оставалось главное.

18

Существует странная закономерность, необъяснимая и скорбная. На поминках, когда в каждом из присутствующих плещется уже немалое количество спиртного, можно безошибочно определить степень неравнодушия поминающего к усопшему. Чем трезвее человек, тем больнее он переживает. Трагический стресс словно сжигает алкоголь ещё до того, как он растворится в крови, и как бы ни хотелось напиться – не выйдет. Тот, кто прибивается к поминальному застолью исключительно ради выпивки, пьянеет раньше остальных. И, напротив, чем сильнее любовь к тому, чей уход ты настойчиво пытаешься запить, продавливая вставший в горле ком, тем медленнее пьянеешь. В самых безнадёжных случаях даже расслабиться – не удаётся, хмель не накрывает, выпей ты хоть несовместимую с жизнью дозу.

Гарик шёл ровно. На улице освежающе брызгал дождь. Лёгкий хмель плавал в голове, притупляя разве что инстинкт самосохранения. Ему казалось, что подъезд, в который он войдёт через несколько минут, расправив стальную «бабочку», уже вот-вот покажется из темноты старой хрущёвки под номером двенадцать. Он приближался к ней как к горизонту, маячащему и дразнящему.

В этот понедельник, 23-го сентября, б'oльшая часть пролетарского сообщества уже должна была завершить традиционное лузгание подсолнечных семян, рассасывание кислого пивного суррогата и мелкоуголовные подвиги, с тем, чтобы подняться в шесть утра вторника. До каждого предприятия рабочих развозил служебный транспорт. Трудовой день пролетариев начинался и заканчивался рано, что надёжно закрепляло время с 17-ти до 21-го часа, как остро криминогенное и опасное для здоровья и жизни законопослушных граждан. Это было время парада маргиналов, люмпенов и прочих достойных граждан.

Гарик понимал, что в девятом часу Манохи дома может и не оказаться, как и понимал, что спешить ему некуда. Следующей и конечной его остановкой должен был стать железнодорожный вокзал Градска, где Игорь Геннадьевич Бессонов планировал перевоплотиться в Яна Алексеевича Клока, лежащего безмолвно уже более года в лесополосе к северу от города.

Тем не менее, первым делом Гарик решил позвонить по номеру, присланному Угаровым вместе с адресом. О том, что там он, возможно, рискует увидеть Катю, Гарик не задумывался.