– Можешь приходить сюда, Гури. Сад всегда пуст, и ты никому не помешаешь.

Она стала благодарить, но я вернулся в дом и открыл книгу.

С тех пор до моего слуха часто доносился звон браслетов. Гури появлялась в саду почти каждый день. Я никогда не выходил к ней, только смотрел из окна. Она поворачивала в мою сторону милое, разгоряченное танцем лицо, и почтительно кланялась. Я откладывал книгу и кивал, принимая ее приветствие.

Однажды, когда день был особенно жаркий, и девочка села отдохнуть в тени деревьев, я подозвал ее и угостил охлажденным зеленым чаем, который принесла для меня Хадиджа.

– Салам, Гури. Как продвигается твое учение?
– спросил я.

Она с наслаждением напилась, а потом поклонилась низко-низко. Я спросил, что бы это значило.

– Теперь я знаю, кто вы, хафиз, - произнесла девочка.
– Бабушка рассказала. Вы - тот добрый человек, благодаря которому я живу.

– Ты живешь благодаря милости Аллаха, - поправил я ее, но она только заулыбалась, показывая ровные белоснежные зубки.
– Так что с танцами? Как твоя дорога к совершенству?

Девочка усмехнулась углом рта, совсем не по-детски, и поставила пиалу с остатками чая на сгиб локтя:

– На последнем муджарате наваб приказал Сундари танцевать с кубком вина. Вы знаете, что происходит, если пролить хоть каплю?..

Мне не было известно, кто такая Сундари, но о жестоких развлечениях чиновников я слышал не раз. Танец с кубком был любимой забавой. Аламгир запретил индийские храмовые танцы, как и местные религии, но наместники не отказывали себе в удовольствии полюбоваться на красивых женщин.

– Наваб приказал ее высечь, - продолжала Гури, удерживая пиалу в равновесии.
– Ее и наставницу - Бисмиллах-джан. Он сказал бабушке, что танцовщиц учат очень, очень плохо.

– И после этого ты все еще хочешь танцевать на муджарате?

Девочка вернула мне пиалу, вскинула носик к небу, щурясь от солнца, потом потупилась, но смолчать не смогла:

– Хочу. Когда-нибудь я станцую для наваба танец с кубком. И не расплескаю ни капли!
– потом ее решимость поутихла, и она виновато развела руками: - Но я никогда не научусь танцевать так, как Сундари...

– На все воля Аллаха!
– сказал я ей.
– Желание уже творит. Если ты не можешь летать, как птица, научись бегать, как газель. Но делай это лучше всех.

Она задумчиво нахмурилась и вдруг спросила:

– Говорят, в юности вы слагали газели, хафиз. Это правда?

– Правда, - признал я.

– Это было давно?

– Двадцать шесть лет назад.

Гури сосчитала по пальцам:

– Прошло много времени...

– Для меня - не очень, - сказал я.

– И еще говорят, что вы бросили поэзию после смерти жены?..
– Гури произнесла это так тихо, что мне пришлось податься вперед, чтобы услышать.

– И это правда.

– Почему, хафиз?

Я молчал довольно долго, а потом ответил:

– Аллах говорит с нами через наше сердце. Значит, только из него должны исходить слова и дела. Все остальное - харам. А мое сердце безмолвно, в нем больше нет стихов. Значит, писать их - грех.

– Почему же молчит ваше сердце?

– Потому что вместе с женой умерло мое вдохновенье.

– Нет, оно не умерло!
– возразила Гури.
– Ваше вдохновение живет! Я слушала газели, которые пела моя мать! Они прекрасны! Особенно мне нравится та, где пери[14] собирается на праздник!
– и она начала декламировать с выражением: «Ты на праздник Науруза с утра начала собираться...»

– Не надо!
– остановил я ее.
– У меня нет сил, чтобы это слушать.

Но все же мысленно я повторил газель от начала до конца:

«Ты на праздник Науруза с утра начала собираться.

Ты прекраснее пери. Ответь же: зачем наряжаться?

Алый цвет твоих губ горит жарче, чем цвет твоих лалов.

А кудрей гиацинт разве спрячешь под покрывалом?

Розу ты сорвала, но в сравнении с розами щек

Потерял свою нежность и прелесть несчастный цветок,

Агаты ресниц посрамили сурьму из Ирана,

Тонкий пояс порвался, завидуя стройности стана.

Глянуло солнце с небес в зеркало то же, что ты.

И, посрамлённое, тучей укрылось от света твоей красоты!»

Казалось, Гури позабавили мои просьбы.

– Но я не могу остановиться!
– пропела она.
– Когда я вспоминаю эти строки, мне хочется повторять их громко-громко!

– Не надо, Гури.

– Хорошо, хафиз!
– легко согласилась она.
– Если вы запрещаете мне петь, я стану танцевать!

Шалунья выскочила на середину дворика и начала в пантомиме изображать содержание газели, делая это с таким изяществом, что я не удержался от возгласа на ее родном языке: