– Именно, - подтвердил я.

– Почему не больше?

Я передернул плечами:

– Это стандартный протокол - если тварь появляется вблизи человеческого жилья, людей эвакуируют из трехкилометровой зоны от той точки, где тварь наблюдают чаще всего.

– И все-таки - почему именно три километра? А не пять, не десять, - Павел Григорьевич блеснул на меня глазами через плечо.

Я нахмурился:

– Вероятно, на то есть причина.

– Хотите, расскажу?
– он снова развернулся ко мне вместе с сиденьем.

Я кивнул.

– Потому что твари физически слабы, - победоносно улыбнулся он.
– Даже самые сильные твари не могут безостановочно пробежать расстояние больше трех километров.

– Откуда вам это известно?
– мрачно спросил я.

– А вы еще не поняли?
– Павел Григорьевич вскинул брови.
– Я работал в комиссариате на заре своей юности. Не Охотником, конечно. В канцелярии.

Я улыбнулся:

– Да, мне следовало сразу догадаться. Кто бы еще мог снабжать вас информацией, как не канцелярия, где хранятся досье на всех Охотников?

Он удовлетворенно похлопал себя по животу:

– Да, некоторые люди в вашей структуре мне все еще кое-чем обязаны...

– Значит, я один из лучших по мнению канцелярии?

– Дело не только в этом, - Павел Григорьевич вдруг посерьезнел.
– Скажите, Сергей... или, может, все-таки Владислав?

Хорошо, что я уже натянул маску, а то бы ошарашил заказчика выражением полнейшего недоумения на лице.

– Какие еще услуги предоставляет комиссариат?
– закончил "дядя Паша" после затянувшейся паузы.

Я поджал губы и снова промолчал.

Это, пожалуй, самое гнусное в работе комиссариата, из-за чего я чуть не уволился, не успев даже толком сходить на охоту. Но меня отговорили, и я остался.

– Вам ведь тоже предлагали, не так ли?

Я кивнул.

– А знаете, почему Охотникам присваивают инициал и запрещают сообщать заказчикам свои личные данные - имя, фамилию, адрес, номер телефона?

Я прищурился, и он не мог этого не заметить.

– Комиссариат уже давно пытается монополизировать рынок заказных убийств, - почти шепотом договорил Павел Григорьевич.

– Потому что тварей становится все меньше, - произнес я ему в тон, - а такой огромной организации нужно с чего-то жить.

И от одной мысли об этом мне захотелось выйти из машины на полном ходу.

Да, мне предлагали. Сулили большой гонорар. Обещали полную конфиденциальность и защиту от полиции. Говорили, мол, какая тебе разница, кого убивать? Это те же твари, только в человеческом обличье. Угрожали. Но я не согласился. Хотя и пообещал, что никогда и никому не скажу об этом ни слова.

– Заказчики должны общаться только с посредником, а посредник это комиссариат, - Павел Григорьевич тяжело вздохнул.

– Только не говорите, что вы ушли из-за этого, - я нахмурился.

– Нет, - он ухмыльнулся, - ушел я не из-за этого. Я не так принципиален, как вы.

– Что это значит?
– понизив голос, спросил я.

– Вы спрашивали, почему я направил заявку лично на вас, - он вскинул голову и победоносно прищурился на меня.
– Так вот, дело не в вашем профессионализме, а в вашей принципиальности. Вы единственный из всех Охотников, кто ни разу не принимал заказов на убийство людей.

– А это-то вы откуда знаете?
– напрочь позабыв об этикете, я вытаращил на него глаза.

– О, это совсем просто, - рассмеялся Павел Григорьевич.
– Все оплаты заказов комиссариата проводятся через бухгалтерию. Выплаты Охотникам формируются там же. Разумеется, никто не разносит плату за охоту на тварей и за убийства людей по разным статьям, и стоимость убийства равна стоимости охоты на самую опасную и свирепую тварь. Но разница все равно есть, и знающий человек эту разницу без труда разглядит.

– Гонорар за охоту на самую опасную тварь распределяется между несколькими Охотниками либо между выжившими Охотниками и семьями погибших, - догадался я.

Павел Григорьевич лишь молча развел руками, мол, ты сам все понимаешь.

– Так что же, выходит, только... я...?

Мне стало по-настоящему гадко. На весь комиссариат, на добрую сотню Охотников, я один выполнял только свою работу...

– Какое отношение все это имеет к сегодняшней охоте?
– убитым голосом спросил я.