Шрифт:
— Четверку?
— Четверку… За наречия… «На миг» вместе написал…
— Вот это новости! Вот это новости! — повторила Ольга Константиновна и, шурша халатом, направилась к двери.
Олег шагнул за ней, протягивая руки.
— Мама! Мама! В четверти все равно пятерка будет!
Из кухни донеслось:
— Вера, накорми отличника!
— Мама! — крикнул Олег, но Ольга Константиновна не откликнулась.
Домработница Вера принесла суп.
— Правда, четверку поставили? — сочувственно спросила она и весело добавила: — А по мне, так только радоваться такой отметке!
Ольга Константиновна вернулась в столовую через несколько минут. Она села напротив сына, положила на стол свои пухлые руки и сказала:
— И что же ты думаешь делать дальше? Сегодня четверка, завтра тройка, а потом и двойки. Мы с отцом стараемся, создаем тебе условия…
— Мама! — взмолился Олег. — Я исправлю четверку!
— Ты слушай! Ты думаешь, что все это легко нам далось? И квартира, и машина, и обстановка? Всю жизнь мы трудимся, чтобы из тебя человек получился, а не какой-нибудь токарь!
«Ты-то больно много трудишься! Гимнастика лица!» — со злостью подумал Олег.
— Знай, кончишь школу без золотой медали — не видать тебе института как своих собственных ушей. Прямехонькая дорожка к станку! В токари!
Олег терял терпение. Он решительно отодвинул тарелку.
— Ты же сама говорила, что когда молодая была, у станка работала, пуговицы делала.
— Да, делала! Потому что была некультурным человеком, вроде нашей Верки.
Олег хотел сказать, что Вера так же, как и мать, окончила шесть классов, но решил, что спорить не стоит: не переспоришь.
— Словом, не твое дело, где я работала, — заключила Ольга Константиновна, вставая. — А ты, мой сын, кончишь школу и пойдешь в институт международных отношений. Понятно?
Олег сел за уроки. Ольга Константиновна ходила по комнатам, неизвестно для чего переставляя безделушки и громыхая стульями. Уроки в голову не шли. Олег смотрел в книгу, но думал совсем о другом. Он слышал за спиной шелест халата матери и каждую секунду ждал какого-нибудь вопроса. Наконец Ольга Константиновна не выдержала.
— Олик, скажи на милость, я вчера разговаривала по телефону с Варварой Леонидовной. Каким это еще отстающим вздумал ты помогать?
— Мне поручили. Классный руководитель поручил. Олег чувствовал, что краснеет. Ему казалось, что хотя он сидит спиной к матери, она видит его смущение.
— Я спрашиваю: кому ты помогаешь? Что это за иждивенцы у вас появились? Почему и кому ты должен помогать?
— Одной новенькой девчонке, Губиной Наташе. Я ей по математике помогаю.
— Откуда она взялась, эта новенькая?
— Из колхоза приехала, — не без удовольствия ответил Олег.
— Ну нет! Этого не будет! — решительно заявила Ольга Константиновна и, хлопнув дверью, вышла из комнаты…
— Олег! Олег! Что это ты спать вздумал?!
Олег встрепенулся и открыл глаза.
— Приехали? — испуганно спросил он.
Поезд тормозил перед платформой. Ребята поспешили к выходу.
Холодное солнце сверкало в лужах. Было ветрено, холодно и сыро. Олег посмотрел на часы. «Ох, и нагорит от матери! — подумал Зимин. — Раньше чем через два часа не вернемся».
Надо было спешить. Расспросив прохожих, как пройти на завод, ребята, не разбирая дороги, шлепали по лужам.
Глава тридцать вторая
В троллейбусе Желтков столкнулся с первым довольно неприятным затруднением. Подошла кондукторша и в упор посмотрела на него. Валя стал шарить по карманам, разыскивая несуществующие деньги. Поиски затянулись, а Рем, занявшись приведением в порядок своего кашне, не замечал этого. Кондукторша вот-вот готова была сказать что-то обидное, как Окунев, наконец, выручил.
— Подожди. У меня мелочь есть, — и протянул кондукторше рубль.
Желтков облегченно вздохнул. Все обошлось благополучно: Рем не заметил его безденежья.
— А ты, Валька, слабоват, — покровительственно заметил Окунев.
Валя покраснел, думая, что Рем намекнул на то, что он не мог расплатиться за проезд.
Рем продолжал:
— С одного стаканчика скис. Я, знаешь, сколько такой дряни выпить могу? Я даже пятидесятишестиградусную водку пил. Вот сила!
Желтков молчал. Он устал, был голоден. Суп, оставленный ему матерью, Валя есть не стал. «Надо было поесть…» — сожалел сейчас Желтков.