Ноги, ноги, ноги за окном. Все эти люди не подозревают, что в одно мгновение их жизнь может оборваться. Они вышли с самодельными плакатами требовать справедливости. Как овцы... Глупые, милые и блеющие свою "правду". Ох, уж эта способность военных все видеть и все замечать! Видят, не всматриваясь, мгновенно схватывая малейшую неадекватность в поведении, походке, выражении лица. Иногда плюнуть хочется: тут все подозрительные, всех проверил бы! Были и курьезы. Прошла информация, что готовится теракт. Все службы были приведены в полную готовность. Везде разлетелась ориентировка. Это еще в восьмидесятых было. Младший лейтенант с сержантом патрулировали станцию "Площадь революции". Сержантом была девушка. Были они не в форме, такой ход часто используется для скрытого наблюдения. Скажем, идет по Красной площади влюбленная парочка. За руки держатся, на башенки смотрят. А это парочка, конечно, но отнюдь не влюбленная. Просто у них сегодня задание такое: не привлекая внимания, быть поближе к туристам. Все у них с собой - и прослушка, и рация, и оружие. На Красной площади им каждый булыжник знаком. Так вот, к случаю в метро. Увидели странно ведущего себя субъекта, несущего какую-то тяжесть в коробке. Тот осматривался, дышал нервно, передвигался как-то немного боком. Бросились за ним. Тот понял, что попался, и кинулся наутек. На следующей станции его уже приняли. От страха субчик выронил-таки коробку. Кто-то глаза закрыл. Думали - сейчас взрыв жахнет. Коробка развалила свое нутро с треском. Черепками. Внутри была кафельная плитка. Ворованная. Как все потешались над воришкой! Это он так озирался, потому что робкий был по натуре, все казалось ему, что с завода кто-то идет за ним. А когда целая облава обрушилась на него, являя простому советскому гражданину всю мощь государственной машины, он чуть со страха не умер. Думается, не воровал больше... А теракт был до этого. Но кто об этом знал? Такое тогда не показывали в программе "Время".

Как волна разнеслась по всему зданию: так летит только слух. Один полковник и несколько младших офицеров только что сдали оружие и просто вышли в дверь. Навсегда. Их будут судить военным судом. Но не стрелять по толпе - это было их решение. Их выбор.

Владимир чувствовал всем своим нутром внутреннюю дрожь. Не выдать себя! Пристрелит каждого, кто посмеет струсить! Просто он понял то, что еще никто не понял вокруг: это война. Да, вот так просто. Война внутри Родины, внутри Садового кольца. Война в сердцах, война в глазах. Кто виноват? Какая разница? Он солдат. Он выполнит приказ. А как же мать... Посмотрел на ребят. У всех была одна и та же мысль прямо-таки написана на лицах. Сжал пистолет. Никто не выйдет отсюда. Пусть кто-то дезертировал. В его группе этого не будет. А ведь дело могло принять массовый характер. Не отворачивая взгляда, встал рядом. Все молчали.

Неконтролируемая, разношерстная, взбудораженная толпа шла от Дома Советов, или, как его называли в народе, Белого Дома, к центру. Вся Москва вздыбилась баррикадами: вокруг здания Моссовета, на метро Баррикадной, вот уж снова оправдало свое название это место, поперек Тверской, у здания телеграфа, на Смоленской и вокруг здания Министерства иностранных дел. Тащили все, что попадется под руку: части ограждений, автомобильные шины, доски, строительные леса. Перевернутые троллейбусы лежали на боку, как гигантские, умершие насекомые. Воздух тревожен и глух. Словно наполнен грозовым озоновым чистым духом, и сейчас будет вспышка молнии. Кажется, что шальная пуля может просто прилететь откуда-то сверху. Центр оцеплен. Пока милиция, еще не покинувшая президента, пыталась разогнать митинги протеста, поджигались покрышки и доски, стену огня не могли покрыть водометы, потому что камнями водометчик загонялся в люк. Не помогали и гранаты с "Черемухой". Люди вспомнили, что такое "коктейль Молотова". Две тысячи человек, считающих, что права их были нарушены, - на каждой баррикаде. Сколько таких горячих точек? Штук двадцать или больше, как говорят. Через несколько дней стало ясно: Москва в чрезвычайном положении. Началась гражданская война. Все дело в этом указе. Просто президент устал наблюдать "красный" Верховный совет народных депутатов. И росчерком пера распустил всех по домам. Разумеется, этим нарушалась Конституция. Почему он так сделал? Предвидел ли такую народную реакцию? Кто знает ответы на эти вопросы? Только сейчас было все совсем иначе, не как в девяносто первом году. Совершенно иная ситуация. Тогда ГКЧП, кучка генералов решили вернуть советскую власть. Со всеми вытекающими последствиями. Им этого сделать не дали. Народ был против. А сейчас указ как раз и перечеркивал то, что можно было назвать демократией. Верховный Совет выбрал народ? Народ. А распустить его решил президент. Сдаваться депутаты не собирались, объявив избранного президента вне закона. В исполняющего его обязанности самовольно выбрали бывшего премьер-министра. Белый Дом с двумя тысячами непокорных депутатов был окружен. Они расценили действия властей как государственный переворот. Заседания никогда не прекращались. Всем раздали противогазы. Сколько внутри Белого Дома было оружия? По разным данным стволов триста. Всех выпускали, но не впускали никого. А что же простые люди? Что они понимали во всем этом? Газета "Коммерсантъ" провела соцопрос. Оказалось, что мнение людей разделилось ровно поровну. И у всех - своя демократия! Хотя половина из тех, что сейчас маршируют за окном - просто за восстановление прежней формы советской власти. Они хлебнули перестройки, она им показалась куда хуже сивушного самогона. Они ничего не понимают в этом указе... Что там нарушилось, какой основной закон... "Гони дерьмократов!". Да! Они и службистов всегда ненавидели. А за что? Они такие же люди... С сердцем, мозгами, детьми, родителями и родственниками... У Белого Дома БТРы, заградиловки. Как только эти провокаторы туда просачиваются? Несколько тысяч человек у Дома Советов. Здание обесточили: отключили свет, воду, канализацию. Доступ полностью блокировали. Но, чем больше милиция разгоняла манифестантов, тем больше их становилось. Блокаду прорвали, захватили грузовики и вооружение.

Перекрыто Садовое кольцо, на Тверской, восемь - штаб народных дружин и донорский пункт. Митинги на Крымском мосту, рядом - на Октябрьской, на Зубовской площади, на Лубянке. На Новом Арбате бунтовщики взяли мэрию Москвы и гостиницу "Мир" рядом. Власть - это информация. Им нужен был эфир, и они направили отряды к Останкино. Защищали башню всего лишь восемьдесят четыре человека служащих внутренних войск. Они были без оружия. У сторонников Верховного Совета - автоматы и даже РПГ-7 - противотанковый гранатомет. Возле Останкино погибло сорок шесть человек.

Полковник Владимир Иванович думал, что все практически потеряно. Они защищают президентскую власть. У них почти не осталось ресурсов. Таманская дивизия не дошла до Москвы, потому что Министерство обороны потеряло управление войсками. Смогли собрать лишь две с половиной тысячи из числа запаса. Это капля в пожарище войны в Москве. Но он не привык сдаваться!

Существует передовой отряд настоящих мордоворотов, охраняющих периметр переулков, они сидят внутри здания. Рослые, ловкие, мощные, специально обученные ребята. Они владеют в совершенстве своим телом и оружием. Такие могут вполне претендовать на роль совершенных солдат. Только он, Владимир, знает, что сила не всегда может помочь... Тут иначе надо. Но как?! О чем там вообще наверху думают?! В любой толпе всегда есть заводилы, вожаки. Неужели трудно их найти, выдернуть и обезвредить? Ладно эти их ребята, "Альфа"... есть же еще ДРГ - деверсионно-разведывательные группы. Это идеальные убийцы. Пройдут сквозь толпу, убьют того, кого надо. Остальные этого даже не заметят. Как нож в масло. Они круче, чем "Альфа". Их обучают на "куклах". Кто ни разу "кукол" не видел, тому повезло. Про себя он этого сказать не мог... Служил он тогда в Йошкар-Оле. Там база была по подготовке ДРГ. Простая воинская часть, а внутри, скрытно, готовили идеальных убийц. Вокруг - режимные учреждения, лагеря смертников и осужденных пожизненно. Во многих странах смертную казнь отменили. Но не у нас. Тем, кого приговорили к вышке, терять нечего. Кто был крепок, предлагали стать "куклой". Это означало, что у него есть только один шанс выжить. В бою. И только до следующей схватки. Им говорят, что это их единственный и последний бой. Если они проигрывают, их убивают сразу. Если проигрывает спецназовец, "куклу" оставляют жить до следующего боя. Современные гладиаторы. В такой ситуации у человека проявляются сверхспособности. Каким образом? Даже ученые приезжали из какого-то исследовательского института - наблюдать "кукол". Желание жить удесятеряет силы. Человек способен на то, о чем никогда не подозревал. Кстати, если бой с "куклой" проигрывал обучаемый спецназовец, он исключался из группы навсегда. Он должен был убить или проиграть. Или погибнуть сам. Потому что никакого наказания "кукле" не могло быть в помине. Это и так смертник. Если он убивал, его просто ставили в бой с кем-то другим. Тогда он, ныне полковник Владимир Иванович Семенов, был младшим лейтенантом. Он видел смерть гения гладиаторов. О нем ходили легенды. Держался он дольше всех. Его поведение в бою исследовали. Прозвали его Холодный. За взгляд. Он побеждал всегда. Рассказывали, что у него было двойное зрение. Даже так: раздвоенное. Одним глазом он контролировал верх противника, другим - низ. И объемное. Видел совершенно все вокруг, одновременно, в деталях и долях движений. Его коронный удар был головой. Так он добивал. Видимо, он мог то экстремальное состояние, в котором человек оказывается на грани смерти, вызывать в себе всегда. Простым усилием воли. Соответственно, и сверхспособности, связанные с этим состоянием. Кто знает... Возможно, Холодный поступал, как актер, когда тот учится мастерству. Актер наблюдает сам себя: в гневе, в радости, в печали, в ревности. Контролирует свое состояние и запоминает, как при этих эмоциях он себя выражает. Чтобы потом отыграть. Так и Холодный. Он в состоянии на грани смерти еще и "видел" себя, наблюдал. И ставил как бы маячок в мозгу, памятку. А потом в нужный момент доставал этот маячок. И становился непобедимым гладиатором. И все же один спецназовец убил его. Ударом ноги в голову. Потом был удар в область сердца. Высокие удары опасны для нападающего, гладиатор знал, как их отражать. Но пропустил... Качнулись заборы и ели вокруг. Удар Холодный принял. И остался в сознании. Он умирал пятнадцать минут. Просто смотрел. После такого удара обычный человек теряет сознание сразу. Его сердце уже не билось, как рассказали потом медики. Но усилием воли он удерживал в себе жизнь пятнадцать минут. Просто смотрел на всех. Такова была его воля к жизни.

Для бабушки полковник Владимир Иванович Семенов был просто Володей. Она родилась так давно, что внуку это казалось совершенно нереальным. Он обожал, когда она рассказывала о первых воспоминаниях своего детства. До сих пор, закрывая глаза, она видела воочию кабинет отца, все предметы. Будто время не стирало детали, а лишь четче прорисовывало их. Она помнит огромный стол, заваленный документами и какими-то массивными фолиантами - расходными книгами. Полки вдоль всех стен, панели темно-коричневого дерева, роскошная люстра с драконами, держащими горящие плафоны, большущее, как корабль, кресло, обитое мягким бордовым плюшем. Она не помнит, чем торговал отец. Но одевался он с иголочки. У него была округлая аккуратно остриженная борода и усы. Ее сердце замирало от трепетного восторга, когда она видела из окна отца, выходящего из их коляски. Конь был тоже свой, единственный. Звали его Баян. Она любила рассматривать коляску вблизи. Она была легкая, летучая, вся из кожи и тонкого дерева. Передние колеса были меньше задних. Она любила пересчитывать спицы на них. Что это ей давало - непонятно. Просто любила. На передних - десять, на задних - двенадцать. И все казалось, как бывает только в детстве, что в следующий раз будет другое число. Отец ловко усаживался на сиденье, впереди было место кучера.

Она носила странное, редкое, какое-то удивительное имя - Казимира. Владимир где-то вычитал, что оно означает "миротворица, сказительница, проповедница". В точности - его бабуля. Она умела следить за собой. Всегда подтянутая, с прямой осанкой, не сломленной ни годами, ни судьбой, корректно одетая. Именно корректно: ни кричаще, ни бедно, ни вычурно. Строгие платья, подчеркивающие на удивление хорошую фигуру, блузки с бантами, прямые темные юбки, удобные, крепкие туфли. В сущности, бабулей-то ее назвать было никак нельзя, несмотря на очень и очень солидный возраст. Владимир ни разу в жизни не видел ее растрепанной. Свои хорошо сохранившиеся, но совершенно седые волосы она носила в крутых кудряшках. И всегда улыбка, ласковое слово - для всех. Наверное, он бы не удивился, будь она по происхождению графиней, если б не знал, что это не так. Целеустремленная, немного резкая, обладающая незаурядной энергией, она и сейчас могла отстаивать свою точку зрения в споре, ни на секунду не давая спуску собеседнику. Когда он смотрел на нее, диву давался: в ней будто жила огромная сила, и такое чистое, кристальное внутренне достоинство и самодостаточность, что она будто была из другого мира. Не из этого, серого, который он видел каждый день. Наверное, так и было. Она была из прошлого... Владимир всегда удивлялся, как она умеет видеть людей. Вот так, почти сходу. А ведь можно жить с человеком двадцать лет и не знать, с кем живешь... А еще он обожал слушать ее истории. Она была способна рассказывать их часами, да так захватывающе, что он забывал обо всем.

Бабуля любила слушать записи Лемешева на допотопном проигрывателе. Она закрывала глаза и нежно, меланхолично улыбалась. Погружалась в дни молодости. Этот сильный голос волновал ее до сих пор, необычайно. Какие-то интонации проникали в самое сердце, заставляя его сладко вибрировать. То ли плакать хотелось, то ли обнять кого-то крепко... Собирала старинных кукол. Их у нее было очень много. Они стояли на шкафу, на столах, на спинке дивана. Это создавало какую-то странную, дореволюционную атмосферу уюта. Когда Владимир садился на диван в окружении нарумяненных красоток из фарфора, едва ли не ощущал себя в этой компании еще одной куклой... Он любил бывать у бабули.