– Хотите, я вам сейчас своих принесу?- привскочил чернявый мужичок, который по причине своего мелкого роста нёс венок вместе с бабами. Ему, наверное, теперь стало неудобно перед товарищами, вот он и выхватился из-за стола в эйфории всеобщего братства.

– Да сиди уже,- одёрнул его дедушка Пимен, тряханув за фалду костюма.- Тут и так полный стол, хоть бы половинку из этого съесть.

– А и вправду,- опомнился мужичок, хитро смекнув, что пока он будет туда-сюда бегать, остальные станут вкусно пить да веселиться.- Я потом занесу.

– Хорошо сидим, мужики,- гласно заметил диакон, и у многих сидящих даже волосы на голове завихрились от предвкушения трапезы, от ожидания долгой интересной беседы. Если, конечно, хозяин раньше времени не погонит домой.

А вот не погонит: он так трудно жил один, зажиточный среди обыкновенных, что теперь ему очень хотелось показаться перед соседями свойским малым, рубахой-парнем. Поэтому он бегал с подносами, суетясь если не услужить то ублажить точно - чтобы не было больше разговоров будто он зазнавшийся жадина.

Мужики это понимали, и наверное могли бы уже начинать гульбу: но если в другом доме они сразу хватались за бутылки, не дожидаясь команды хозяина, то тут следовало погодить - тут за тамаду сидел дьякон, а вероятно что за ним подойдёт и сам поп Сила.

Я вот так пишу - тамада гульба веселье - и вы можете здесь подумать, будто мы не уважаем смерть и её остывшего покойника. Ерунда: ну что толку слезить глаза да пускать сопли по старому человеку, коль ясно же, что пришло его покаянное время - так пусть он, вися душою под потолком, возле люстры, в последний раз покуражится вместе с нами.

– Митька хозяин, садись уже, хватит ерошиться,- пробасил диакон, фамильярно обращаясь к сыну божьему по праву своего старшинства. Тут все мужики были примерно одного возраста, кроме дедушки Пимена, но дьякон всё же весомее всех по-церковному - как если бы в пакет магазинной селёдки, серой дешёвой, вдруг попала красная дорогущая сёмга.

И Митрий тут же озвался, пробегая с последним подносом:

– Иду-иду, мужики!- а присев со всеми, счастливо отдулся:- Фууу, упарился. Да вы могли бы меня и не ждать.

– Ну как же можно без хозяина!
– Нет, без хозяина нельзя!
– Хозяин всему дому голова,- загомонил пышущий здоровьем стол на разные голоса. Но всё же, хоть первому налили хозяину, а всё равно ждали что скажет дьякон - каким словом старушку помянет и как крякнет вослед.

Диакон встал весь в чёрном, похожий на оперного певца; только петь он собирался не какую-нибудь развлекательную арию из Карменситы, а почти поэтическую оду во славу почившей старушки, и хоть старушка та была мелка по сравнению с этим гимном, с сонмом собравшихся вкруг её смерти, да и вообще с целым рабочим днём, посвятившимся её длинным похоронам - но всё же рядом оставалась её душа, безмерная и бесценная.

– Братья мои. Вы конечно ждёте от меня длинных речей. А может быть, и наоборот - торопитесь побыстрее, потому что все сидите с уже налитыми рюмками. И я вас проповедями мучить не буду - каждому хватает нотаций от жён да матерей. Но мне хочется напомнить вам о будущем, а оно такое же точно как у этой старушки, и ни одному из вас - из нас, я хотел бы сказать - этого будущего не избегнуть.- Дьякон вздохнул; но светло посмотрел в деревянный потолок, а потом перевёл взгляд на оранжевый горизонт.- Вот вы думаете, где сейчас наша страждущая покойница? на небесах? ошибаетесь, ещё девять дней её душа будет рядом с нами, где-нибудь над головами у стенки слушать что о ней говорят. Поэтому всегда помните о том, что каждый из нас, уходя, оставляет свою метку в душах родных и близких людей. А будет ли та метка светлой иль тёмной, зависит от добродетелей и грехов, которые мы нахватаем по жизни как собака репьёв. Даже рай или ад для покойника менее значимы, чем память ближайших родственников, соседей, знакомых. Каждому хочется услышать о себе прекрасные слова - но не лицемерные, от желудка, который мы теперь будем услаждать за этим поминальным столом, а искренние, от чистого сердца, которое в открытую славит, но может и громогласно проклясть.- Диакон поднёс рюмку ко рту, и обвёл дерзким взором сидящих:- Я сказал всё это для вас, для живых - а старушке пусть земля будет пухом и небо покоем.

Всем очень понравилось. И видно было, что выступление дьякона загодя не готовилось: сказал он спонтанно, о чём в сей миг истинно думал, и оттого получилось ещё краше, чем если бы вместо него пришёл поп. Потому что у священника Силы даже из обычной беседы всегда выходила нудная проповедь с казённой моралью - его выпестовала церковная семинария, дьякона же воспитал свой сельский народ.

– Спасибо вам, братцы.- Со слезами на глазах встал Митрий, а за ним следом и все мужики. Минута была такая роковая, нервная, что если бы рядом с ними свистнула пуля, то каждый вышел против неё своей грудью - широкой иль чахлой, всё равно, но лишь бы спасти от смерти всех остальных.- Спасибо за всё - и за похороны, и за поминки, и что все отозвались на мою просьбу добром, что просто живёте рядом со мной - а я прежде не знал, какие вы все хорошие.

Тут хозяин всплакнул, потому что до этого выпил уже пару рюмочек с бабами в доме; но мужики его за слёзы не осудили, а ободряюще похлопали по плечам.

И все снова сели; в глазах теперь не было ожидания - они блестели где искрами, где настоящим огнём, ведь праздник уже наступил.

Первую минуту после выпивки мужики закусывали: слышался только стук железных ложек о большую посуду, цвырканье вилок по тарелкам, да возгласы - подай! возьми! компотику, пожалуйста.- А потом сосед шепнул Митрию на ушко, что такая маленькая рюмка не дошла до сердца и неплохо бы повторить.