Только я буду ваш балетмейстер.

Суетливая брань, кутерьма –

Из такого густого дерьма

Чтобы вылезти – вы, сперва, влезьте

В тот котёл, что для вас теперь мал –

Искупайтесь в деньгах или в лести.

Потрубим в изобилия рог!

Из ушей ваших выскочит вата.

Не ступайте за сердца порог –

Это может для вас быть чревато.

Говорю, не жалея совсем:

Хоть и так все вы кривы и косы,

Брошу в зубы и в руки вам всем

Голой правды свои абрикосы!

Ведь полемику страха со злом

Завязал очень крепко, похоже,

Монотонным и серым узлом

Монотонный и серый прохожий.

Куда захочешь – туда паришь.

Прямо из палаты хохочущей больницы.

– Куда летим?

– Березники-Париж!

– Как угодно! Хоть Монако-Ницца!

Граждане, внимание!

Начинается абрикосомания!

Вжал до ста –

Пожалуйста!

I

Молодых людей приговорили

к смерти.

Ох, лопаты радуются

и траншеи!

Веселей! Скорей длину верёвки

смерьте!

Веселится виселица

новым шеям!

Опухли от слёз девицы,

Казнённых мятежников жёны.

Примерно им лет по тридцать.

Супруги глазами прожжённый,

Мятежник затих и умер…

Узлами для храма свечи.

Темнеет уже и сумер-

ки душат петлёю вечер.

И в сумерках видится, будто

У виселиц форма креста.

А в главной петле – не то Будда,

Не то кто-то вроде Христа.

Лицо его цвета сливы.

Красиво висит. Счастливый.

Судья же, отдав приказанье: «Повесьте!» -

Уселся за праздничный стол.

И выпил за жизнь и здоровье по двести,

И за правосудие – сто.

Жалкое зрелище.

Какая досада!

Спивается идеал

Маркиза де Сада!

Не каждую дверь открывать!

Не сметь ослаблять свои вожжи!

А в доме судьи уползла под кровать

Любовь.

Но об этом – позже.

«Слишком уж много в нём было сарказма!»

Такой для убийства мотив

Очень нервирует, как при оргазме

Порвавшийся презерватив.

Кулак молодого свинцонка гораздо

Здоровей, тяжелей и красивей, чем висмут.

Тела молодые бороться горазды,

Налепив на глаза треугольную призму.

Чувствуешь запах сгоревшей

проводки

В самой глубине всеобъемлющей глотки?

Однажды, после обеда,

Судью спросят, дедушку, внуки:

«Что делал ты в жизни, деда?

Что главное в жизни? Ну-ка!»

И дед перед смертью даже

Им без сожаленья скажет:

«Перевешал людей больше ста я.

Но ни в первый раз… даже ни в сотый,

Человече-пчелиная стая

Не рвалась защищать свои соты.»

Исскрипелся подиума паркет,

Модельеры новую придумали шалость –

В моде – носить на голове пакет,

И, желательно, чтоб при этом не дышалось.

Нет, я не философ!

Не Розанов, не Лосев!

Но я увидел, вдруг, такое,

На что смотреть довольно сложно –

В больницах нет свободных коек,

И всем диагноз ставят ложный.

Подождём пока всех перевесят

За врачей палачи. Ну, уважим!

Могут в день – пятерых, могут десять.

Я увидел, как спрятался даже

Человек джентельменской стати

За стеной трёхэтажного мата –

Смерть приходит всегда не кстати,

Как повестка из военкомата.

Кто пил вино, икру жевал,

Тот вряд ли знает слово «язва».