"Музыка... тут людей собираются убивать, а он о музыке говорит", - возмутилась Людмила.

"Убивать он их собирался, видимо, за то, что они убивали, а тех, кто только протестовал, тоже посылали умирать в тьму-таракань. 38Чернышевского на 20 лет упрятали за Полярный круг".
– Чарнота бы и дальше продолжал приводить аргументы, но Людмила остановила его вопросом.

"Откуда ты взял эти стихи?" - спросила она.

"Библиотека Сорбонны открыта для всех. Но вернёмся к Добролюбову", - сказав это, Григорий Лукьянович подошёл к столу и вновь взял томик в руки.

"А вот ещё, - и он, повысив голос, прочёл, - "Дармоедство прячется под покровом капитала". Это он камень в буржуйский народ бросил. Видела вчера демонстрацию. Вот этот камень и вложил Карл Маркс в руки наших революционеров. А кто такие революционеры? Да, прежде всего, это разрушители. В государственности России рушить нужно было много, но не всё. А революционеры - это особые люди. И особенность этих людей в том, что они революцию сделали своей профессией. А что такое революция? А революция - это катастрофа. Вот и получается, что революционеры - это специалисты по производству катастроф. Кому из нормальных народов нужны такие специалисты? России оказались нужны! Значит, мы в чём-то не нормальны".

Глаза Чарноты стали вновь загораться бешеным огнём. Она взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала в тыльную сторону ладони.

"Ах, Люсенька, как тошно сознавать, что и я, и мои родители ведь и были же теми дармоедами", - тихо сказал он, обняв женщину и прижав её к себе.

39 "Ну, какой же ты дармоед. Вон руки какие у тебя мозолистые", - сказала она, продолжая держать руку Чарноты в своих руках.

"Это нужда заставила, а так я точно знаю - пил бы, кутил, по бабам таскался, а в конце так и издох бы слепым, старым котёнком. Я вот никак не пойму: откуда таким зрячим Добролюбов-то родился?"

Он вновь открыл на закладке книгу и прочёл: "От идеи своего народа и государства, человек, не останавливающийся в своём развитии, возвышается посредством чужих народностей до идеи и государства вообще, и, наконец, постигает отвлечённую идею человечества".

"Может меня не тому учили. Ведь не знаю же я что делать, не понимаю. Вижу, что ничерта хорошего у этих большевиков не выйдет, а что взамен - не знаю".

Он отложил книгу, поскрёб ногтём пальца правой руки по людмилиной коленке и с грустью в голосе тихо сказал: "Не постиг я идею человечества. И Маркс не постиг или ошибся, постигая её. Ну как можно отдавать власть кому-то над кем-то. Пусть этот кто-то и трудяга, самый нужный элемент человечества. Ведь как только этот элемент власть понюхает - тут же чёрт знает что с ним может случиться".

Он поднёс к глазам книгу, которую опять взял в руки, когда говорил, и прочёл: "Роскошь - главное проявление общественной безнравственности".

Не думаю я, чтобы человек смог устоять перед такими соблазнами. Не устоит и этот самый гегемон. Скурвится, как есть скурвится".

40 Он захлопнул книгу и бросил её на стол. Она всей плоскостью упала на стол и потому раздался довольно-таки громкий, похожий на выстрел, хлопок.

"Хотя посмотрим, посмотрим, Люсенька, вот вернёмся на родину и посмотрим".

"Вернёмся на родину, - повторила слова Чарноты Людмила, - вернёмся и что?"

У Григория Лукьяновича в глазах загорелись уже знакомые огоньки:

"Как это ЧТО? Да то, что родину нашу спасать надо!"

"И ты знаешь как?
– Жёстко поставила вопрос Людмила.
– Зачем мы поедем туда, если даже не знаем что делать там будем?" - продолжала наступать Людмила.

Чарнота упёрся локтями в стол, обхватил свою голову руками и почти простонал: "Да, Люсенька, не знаем".
– Помолчал, затем поднял голову. Тоска в его глазах сменилась упрямстсвом и он громко сказал:

"Не знаем, так узнаем! Думать надо, Люська, думать! И ехать надо!"

Но Людмила не унималась: "А думать Григорий, удобней здесь".

"В неудобном положении лучше думается", - успел вставить Чарнота прежде, чем Людмила докончила фразу.

"Вот давай здесь что-то вместе выдумаем, а уж тогда и поедем. Впрочем, я бы послушала - что там за список ты составил".

41 Григорий Лукьянович тяжело поднялся со стула и стал рыться в бумагах на столе. Наконец он нашёл листок жёлтой бумаги, на котором карандашом было что-то написано.

"Пожалуйста, вот, - сказал он. Вновь сел на стул, помолчал и начал читать: "Первое" - громко произнёс он.

"Потише, Гриня, потише. Нам здесь митинговать незачем", - мягко попросила Людмила.

"Первое, - уже значительно тише повторил Чарнота, - продаётся всё, что можно продать своего. Второе, переселяемся в гостиницу, полностью рассчитавшись с хозяевами жилья. Третье, закупаем одежду, соответствующую нашей задаче; болотные сапоги - обязательно. Будем переходить границу нелегально. Район - Карельский перешеек. Проезд до туда нам обеспечат: мне бесплатно, а за тебя придётся платить. Маршрут: Париж - Берлин- Гамбург -Стокгольм- Гельсингфорс -Петроград; теперь они его назвали Ленинградом. От Парижа до Гамбурга через Берлин - на поезде; от Гамбурга до Гельсингфорса через Стокгольм - морем. От Гельсингфорса до границы - на машине или лошадях (что подадут), а там - пешком до посёлка Lempaala, русские его называют Лемболово. От Лемболова до Петрограда уже точно - на лошадях верхом Последний участок очень трудный и опасный, но меня заверили, что проводники будут надёжные".