Слышишь ли ты меня?

И что ты мне сможешь ответить?..."

"Да, - ответила мать, - да", - и продолжила руками складывать кисти от покрывала на постели в один ряд - "для порядка".

* * *

Что можно сказать дальше? Что добавить ещё к этому тяжёлому и горькому рассказу?

Через несколько дней, серым октябрьским утром, Алексей стоял на границе с Казахстаном. Он уходил - навсегда. Что его ждало, что он оставлял на родине, - знал один Темников, и больше никому он не смел сообщить об этом. Незримая стена встала между ним и старым миром.

Дядя провожал Алексея в дорогу. "Я сделал для тебя всё, что мог, - сказал юноше Клавдий Григорьевич.
– У тебя есть солидная сумма казахских денег, паспорт и всё остальное, чтобы выжить на первых порах. Ты знаешь, к кому идти, у кого просить помощи. А меня - забудь. Я останусь здесь, чтобы бороться дальше. Я тебе больше не нужен. Считай, что меня - нет".

"А его не было и раньше", - подумал Темников. Всё произошедшее, - кровь, безумие, убийства, самоубийства и любовь, ставшая первой и, вероятно, последней, - мелькало в памяти, как сновидения, как долгий кошмарный сон, от которого надо было проснуться.

Жизнь кончалась.

Да здравствует новая жизнь!

Алексей пожал руку дяде и зашагал по серой, никем не контролируемой степи. Неподалеку текла такая же серая пересыхающая речонка без названия. Алексей нащупал за пазухой свёрнутые квадратиком листы бумаги, - это была символистская поэма, которую он писал с дядей. Её Алексей носил с собой все эти страшные дни, как символ веры.

– Зачем мне это теперь?

Алексей выбросил поэму в речку. Листки уплыли по реке, как кораблики, и чернила на них постепенно расползлись в неясные иероглифы. "Так же расползётся и моя судьба,- подумал Алеша.
– Какая вода в реке стала холодная... Скоро настанет зима..."

Мысли о приближении зимы, суровой и длинной, заняли собой все существо раба Божия Алексея Темникова.

Больше думать было не о чем.

Песнь благодарения

(отрывок из поэмы Алексея Темникова "За последним рубежом")

Довольно песен о боли и страдании, довольно бунта и мятежных слов! Новую песнь – песнь благодарения – начинаю я отныне. Пусть всё , что я испытал в своей жизни, получит от меня дар благодарных звуков.

И я запеваю песню, исполнять которую должен не устами, а всем существом, всей жизнью своею:

– Благодарю тебя, Жизнь, за дары и наказания твои. Да благословенна будет твоя тяжесть, воспитывающая во мне силу, и лё гкость твоя, дающая мне возможность любить.

Жизнь, ты - яд и противоядие, болезнь и исцеление, грех и покаяние; в тебе - всё . Но в этом - проклятие твоё , тот первородный грех, за который страдают все живые. Ибо ты борешься против самой себя, подавляя то, что сама же создала.

Ты растишь цветы и заставляешь их вянуть, ты питаешь детей – и ведё шь их к старости; воистину, ты лечишь от одной болезни, порождая другие. И за это я люблю тебя ненавидящей любовью, ибо не могу я относиться иначе к тебе: ты, Жизнь, - это верё вка, привязавшая меня к миру настолько прочно, что я на при вязи стал свободен и обрё л свободу в неволе твоей. За это - Аллилуйя жизни!

– Благодарю тебя, Совесть. Я сдался тебе в плен, чтобы не сдаться людям; я доверился тебе. Ты имеешь право грызть и терзать меня, ибо я для тебя - только кусок грубого камня, из которого ты высекаешь человека.

Совесть, ты, терзая меня, сама страдаешь больше меня; и страдание это дает душе урок. Обидчик всегда слабее обиженного, и палач всегда сла бее жертвы. Поэтому удар, нанесё нный любому человеку, есть удар по мне. Ты, совесть, расширяешь пределы моего бытия, заставляешь меня страдать со всем, что живёт, и я проникаю сквозь тё мные сферы жизни к свету со-бытия.

Совесть, ты подобна зверю, приручаемому человеком. Ты опасна и грозна, и трудно приручить тебя; но, если ты будешь приручена мною, то навсегда окажешься неспособной к жизни на воле. И только в процессе дрессировки совести становится мне ясно, что не я - тебя, а ты - меня приручаешь, Совесть, и за это - Аллилуйя совести!

– Благодарю тебя, вдохновение. Ты позволяешь мне творить. Творчество - это рождение человека. Когда я творю, я рождаю себя сам. Человек в процессе творчества переживает одновременно муки рождающей матери и рождающегося ребенка (которые, кстати, гораздо страшнее - я помню это).