Шрифт:
Алпатов встал, подошел к дивану и упал на него лицом вниз.
Суббота. 9.49–15.37
Ахи и охи, слезы радости, слезы горечи, клятвы во взаимной любви и уважении до гроба, переходящие во взаимные упреки и снова в ахи и охи, продолжались часа два.
Дочь и мать тискали друг друга так, что, казалось, переломают ребра.
Федор Иванович плакал. Потом спохватывался и начинал хмурить брови, мол, Клавдия во всем виновата. Потом снова начинал улыбаться, а там и слезы не заставляли себя ждать, лились обильно и неприкрыто.
При этом, конечно, не забыли Ленку помыть, перебинтовать, вызвали врача.
Ленка безропотно подчинялась всем их заботам. Что-то в ее глазах появилось кроткое и взрослое. Она утешала мать и отца, даже мирила их, когда те начинали упрекать друг друга.
Кормили Ленку до отвала и тем, что она больше всего любила на свете, конфетами. Шоколад — из Швейцарии — был ею съеден в один присест.
Игорю дали денег, и он, сбегав в ближайший ларек, опустошил, наверное, все его сладкие запасы.
Вообще Игорь тоже стал героем дня, хотя, если посмотреть на вещи строго, особой его заслуги в освобождении Ленки не было.
Подземный город он так и не нашел. Диггеры наотрез отказались помогать ему. Он тыкнулся еще туда-сюда, побродил по станции «Университетская», напугал уборщиц и путевых рабочих — они тоже ничего не знали о подземном царстве, — с пристрастием допросил нескольких метрополитеновских милиционеров — безрезультатно — и уже возвращался к Клавдии домой, когда увидел у ее подъезда представительскую «Чайку». Из машины, опираясь на палку, вылезла Ленка.
Заслуга Игоря была в том, что он, позабыв про лифт, на руках донес девочку до квартиры.
Фейерверки радости и любви уже начали стихать, когда появился Макс.
Все началось сначала. Опять ахи-охи, тисканья и смех, слезы и поцелуи.
Все были рады. Случай коснулся семьи Дежкиных смертельным крылом и, слава Богу, отлетел прочь.
Конечно, Федору Ивановичу очень хотелось, чтобы все извлекли урок из случившегося. Ему хотелось сказать жене, дочери и сыну: «Теперь вы поняли, что больше никогда…»
А вот что «никогда» — так и не приходило Федору Ивановичу в голову. Если по логической цепочке вернуться к самому началу, то получалось, что больше никогда не надо носить плащи с карманами.
Игорь наблюдал за всей этой семейной катавасией, и блаженная улыбка не сходила с его уст. Пару раз он и сам чувствовал, что может расплакаться, но брал себя в руки.
Он смотрел на Клавдию Васильевну и думал о том, что любит эту женщину «безмолвно, безнадежно», что сам себя уважает за эту любовь. Но и Федора Ивановича он сейчас любил. По-мужски, по-дружески. Этот угрюмый и простоватый человек оказался нежным и ранимым, как ребенок. Наверное, он был настоящим отцом, настоящим мужем.
И совершенно другими глазами Игорь смотрел сейчас на Ленку. За угловатым, неловким обликом девчонки-подростка вполне явственно проступали очень знакомые Игорю черты. Да, это Клавдия Васильевна Дежкина в самые лучшие свои, самые юные годы.
Игорь даже немного устыдился того чувства, что вдруг вспыхнуло в нем к Ленке.
«Да нет, ерунда, — думал он, — она же маленькая. И вообще это даже не знаю как назвать. Не хватало еще! Сойти с ума!»
Но глаза его то и дело останавливались на красивом лице девчонки. И так он глядел, что Ленка — ох, женщины! — почувствовала этот внимательный взгляд. И стала тоже поглядывать на него.
Словом, Игорь что-то вдруг занервничал. Правда, на это никто, кроме Ленки, внимания не обратил.
— Я пойду, — сказал он, вдруг засуетившись. — Мне тут еще надо…
— Погоди! — загремел Федор Иванович. — А отметить это дело? Мы сейчас, знаешь, какой пир закатим, правда, мать?
— Конечно, Игорек, ты что! Куда же ты? Не-ет, мы тебя не отпустим! Сегодня Клавдия Васильевна Дежкина, госпожа следователь, будет праздновать второе рождение своей дочери! А это грандиозное событие я могу совершить только в кругу самых близких людей!
Игорь какое-то время отнекивался, но разве под натиском Дежкиных устоишь?
Через час был готов грандиозный обед. В центр стола поставили запотевшую бутыль «Смирновской», не забыли и шампанское для младшего поколения.
— Сегодня можно! — сказала дочери Клавдия. — Ты уже у меня большая.
— Да, в тринадцать лет я уже… — начал Дежкин, но Клавдия его оборвала.
— Каких тринадцать? Это ты про Ленку говоришь?
— А сколько? — спросил Федор Иванович.
Клавдия посмотрела на него с укором.