В глубине души девушка не ожидала встретить темную сторону Белграда, потому изначально слегка побаивалась взглянуть и на светлую сторону. Однако вид древних зданий, блистающих белизной стен в свете ясного утреннего солнца, её взбодрил. Обрадовали и вышедшие с наступлением утра по своим делам горожане. Жуткий контингент северного квартала остался позади, предоставив Солохе возможность любоваться на благодушные физиономии средних слоёв общества Антского царствия.

По широким мощеным дорогам неспешно прохаживались пожилые люди, спешили рабочие, шли весёлые парубки и девушки, тащили корзины с бельем голосливые бабы, время от времени, покрикивая на путающуюся между ногами детвору.

Лану, в отличие от Солохи Белград не нравился. Даже с утра шум тут стоял невозможный, особенно для вовкулаки. Оборотень то и дело кривился, улавливая целую какофонию звуков и запахов, а так же лиц и цветов. Пестро напряжённые иностранцы, цветастые подолы простых горожанок, блеск ярко расписанных вывесок приводил Лана в замешательство. В Приграничье все было более простым и привычным.

— Эй, куда побежал! — раздался по улице разъярённый рык Солохи. Оборотень вздрогнул, расширившимися от ужаса глазами глядя на свою хозяйку со скоростью гончей кинувшейся в толпу. Рядом запричитала какая-то ярко размалеванная деваха, кинувшись следом за Солохой. За девкой, побледнев, бросился и Май с Адином.

Сбитый с толку Лан кинулся следом, к набережной, где народу было уже порядочно. Люди уступали дорогу крайне неохотно, осыпая вовкулаку очень красочными эпитетами.

— Сам такой, — очередной раз огрызнулся парень, озираясь. В тот момент он понял, что талантом быстро передвижения в толпе подобно Маю или Солохе он все же не обладает. Впрочем, это его не устрашило, и вовкулака продолжил проталкиваться вперед, наступая людям на ноги, отчаянно огрызаясь, толкаясь и получая тычки взамен.

К своему стыду Лану удалось подоспеть только к развязке, кое-как протолкавшись через собравшуюся толпу, окружившую пространство возле одного из памятников, расположенных у широкой площади. Прямо у постамента сидела Солоха, с видом победителя прижимая к земле голову какого-то отчаянно визжащего мужика. Рядом слегка растерянно переглядывались Май с Адином. Видимо, даже для манула стала неожиданностью такая нечеловеческая прыть и сила.

— Попался, ирод! — вещала самодовольно запыхавшаяся девушка, вытащив у мужика из-за пазухи ярко расписанный дамский кошелек. Под лучами ясного солнца вышитые на ткани драгоценные камни вспыхнули радугой, чуть не ослепив вовкулаку. Лан рыкнул тихо, отступив на шаг назад.

— Белобоже, что ж сее деется? — тут же прошептала стоящая в переднем ряду бабенция, всплеснув руками. Расчувствовавшись, она совсем забыла о своей корзине с бельем, которое в итоге просыпалось по брусчатке.

— Ну, ничего себе девка! Сразу видно, не местная, — перешептывались друг с другом парочка сомнительного вида мужиков, от которых за милю несло спиртным. — А как держит его, профессионально!

— Ради Иррииила, пропустите! Да что же вы встали! — вторил мужским сердитый женский голосок. — Да пропустите же!

Недовольно заворчавшие передние и задние ряды все же подвинулись, пропустив к памятнику запыхавшуюся и всклокоченную цветасто размалеванную фифу — владелицу того самого кошеля. Следом за ней прибыли и стражники. Тут уж Лан с плохо скрытым ехидством наблюдал, как всего на мгновение исказилось лицо Мая. И хотя с утра оборотень как мог «поколдовал» над внешностью спутников, сейчас почему-то все равно нервничал, потянувшись к свежевыкрашенным угольно-черным патлам. Солоха же, занятая правосудием вовсе не задумывалась над тем, кого стоило опасаться их компании, а кого нет. Увидев подоспевших, она радостно заулыбалась для порядка пнув вора.

— Мой кошель! — радостно воскликнула фифа, выхватив из рук Солохи дорогую вещицу.

Стражники же, переглянувшись, последовали к замершему в ожидании расправы вору.

— Ба, Лютик, а вот и ты, песий хвост! — расхохотался один из мужиков. Занятые своей ежедневной работой они не особо старались выполнять новое высочайшее распоряжение, пришедшее в их отдел от самого «вашего благородия господина Ульса». Описание особо злостных преступников они хоть и запомнили, но сейчас не могли придраться к присутствующим. Все как один чумазые и черноволосые, они все были для стражей на одно лицо. Повышенное внимание они обратили только на девушку, что так легко удерживала стальным захватом бывалого вора. Но даже в ней они не смогли признать описанною «вашим благородием» худую испуганную и трусливую дуру. Без сомнения девка явно была не городской, ни особой худобой и тем более трусостью она не отличалась. А по иссиня черному цвету волос, и жгучему, откровенно нагловатому взгляду в ней можно было признать только уроженца далекого юга.

Переглянувшись, мужики синхронно переключили свое внимание на вора. В конце концов, им наконец-то повезло изловить одного из самых нахальных воров Белграда — Лютика Наглого. Лютик был из той категории разбойников, которым был необходим размах. Он не мог работать тихо, зачастую действуя в открытую, буквально средь белого дня срывая у богатых аристократов сережки и колье, воруя мужские запонки, медали и ордена. Чем наглее действовал Лютик, тем сильнее злилась аристократия, и тем сильнее был выговор от «вашего благородия».

— Ну, все, добегался ты, Лютик, — вторил ему второй мужик, радостно скалясь.

— А что сразу я? — взорвался праведным гневом мужик, стоило только ему, с помощью стражей порядка, принять вертикальное положение. Украдкой потирая ушибленное мягкое место, он скорчил самую невинную и оскорблённую мину. — Ничего я не делал! Вы не имеете права!

— Да вся улица видела, как ты у благородной фифы кошель свистнул! — не выдержал кто-то из толпы. Названная фифой аристократка вспыхнула, обернувшись к собравшимся, но наглеца найти не смогла. Люди же синхронно поддакивали неведомому оратору. Лютик понял, что дело его действительно худо. Потому он решил пойти на крайние меры, вякнув: