Гость пришел без опоздания: в начале седьмого вечера он уже сидел на диване и бережно перелистывал пергаментные страницы древних рукописей. Павел Романович перенес для удобства к дивану журнальный столик, выложил на него четыре фолианта, а сам ушел на кухню готовить угощение. Через несколько минут хозяин квартиры поставил на столик две чашечки с дымящимся кофе и бутылку коньяка с рюмками.

— Ну как, ознакомились? — спросил Сбитнев гостя, разливая коньяк по рюмкам.

— Насколько позволяет образование, — уклончиво ответил Юткевич, снимая очки в дорогой квадратной оправе. — Оно у меня высшее незаконченное. С третьего курса университета вышибли… За постоянные диспуты с преподавателем диалектики. Мы с ним не сошлись в оценке случайности и необходимости, — пояснил Лев Ефимович.

«За неудачный гешефт тебя вышибли, — злорадно подумал Сбитнев, — а не за диспуты. Накрыли с партией контрабанды, вот и решили от тебя избавиться». Но о своих предположениях Павел Романович предпочел промолчать.

— Не прибедняйтесь, Лев Ефимович, — присел хозяин квартиры рядом с гостем. — Вас природа таким умом наградила, что никакой институт этого не даст. Давайте лучше выпьем по рюмке, а то кофе стынет.

— Все равно обидно, — вздохнул гость, беря рюмку.

Запив коньяк несколькими глотками крепкого кофе, Лев Ефимович вернулся к прерванному разговору:

— Вот вы говорите ум… Без него не проживешь, понятно, но и без хорошего образования тоже иной раз неуютно. Это я к тому, что не смогу точно определить цену вашему товару, — кивнул Юткевич в сторону стопки книг, лежавших на столике. — Не только точно, а даже ориентировочно. Я вижу, что книги древние, дорогие, но о чем они? Может, это собрание детских сказок?

— В древности не писали детских сказок, — парировал Павел Романович. — Я сам по специальности филолог, и точно об этом знаю. В те времена это было слишком дорогим удовольствием — выписывать вручную сказки для детей. Да и кто бы им их читал? Нет, для этого существовали сказительницы. Пушкин и тот из няниного родника пил, — напомнил хозяин квартиры, вновь берясь за бутылку коньяка.

— Ну хорошо, пусть не сказки, — примирительным тоном согласился со Сбитневым гость. — Но мы с вами даже приблизительно не знаем, о чем там идет речь. Мало того: нам даже неизвестно, на каком языке они написаны.

— Как неизвестно? — обиделся Павел Романович. — На санскрите и тибетском. Я специально образцы текста одному человеку показывал. А на этих языках о чепухе в древности не писали, — заверил он гостя. — Берите коньяк, а я пойду свежего кофе налью, — поднялся Сбитнев с дивана.

Вернувшись вскоре в комнату с новыми порциями кофе, Павел Романович повел разговор в иной тональности: вместо скромного продавца, старающегося любым способом сбыть свой товар, теперь на диване рядом с гостем сидел человек, еще не решивший до конца, как ему распорядиться своим богатством.

— Ладно, Лев Ефимович, — равнодушным тоном продолжил беседу хозяин квартиры, — давайте не будем гадать, о чем в этих книгах написано. Найду я, кому их сбыть… Или у себя пока оставлю… до лучших времен. Книги, как картины: чем дольше хранятся, тем выше их цена. Мне только одно непонятно: если вы считаете, что в них собраны детские считался, зачем вы мне давали адрес Шарфиной и просили достать эти буквари? — спросил Сбитнев. Обжегшись крупным глотком горячего кофе, Павел Романович окончательно вышел из себя: — Или вы думаете, что она мне эти книги подарила, а я с вами поделюсь подарком? Мои люди рисковали, я им должен заплатить, а вы…

— Не горячитесь, Павел Романович, — попросил гость, терпеливо выслушав упреки своего собеседника. — Поймите и вы меня… Мне самому дали этот адрес и попросили достать книги. Только не четыре, которые вы мне показываете, а все, которые там будут. Все! — подчеркнул Юткевич.

— А ваш заказчик сказал, сколько там томов было? — насмешливо спросил Сбитнев. — Или он думал, что их можно в двух портфелях унести? Мои люди отобрали самые ценные на вид экземпляры, а современные брошюрки не стали брать. Или они тоже были нужны?

— Ничего он мне об этом не говорил, — тоже стал раздражаться гость, — но если попросил достать все, значит, знал, сколько их там. Дальше… Ни вы, ни я не понимаем санскрита, — раскрыл Юткевич одну из книг. — Насчет детских сказок я, конечно, перехватил, — признался он. — Но где гарантия, что эти книги посвящены какому-то одному разделу истории или науки? Может, тут только начало, введение, так сказать, а остальная часть осталась там?

Карие глаза гостя смотрели на хозяина квартиры через квадратные линзы очков насмешливо и вместе с тем строго, как бы предупреждая Сбитнева, что перед ним сидит не профан, а умный и опытный человек. Хотя и без высшего образования. И выкладывать деньги за книги только потому, что они имеют древний вид, он не собирается. Кроме того, Юткевич был уверен, что подручные хозяина квартиры забрали у Шарфиной все, что смогли унести. Раз уж они пошли на риск ограбления, то глупо было бы уходить из чужой квартиры с четырьмя книгами под мышкой. «У себя он их пока оставит, — мысленно повторил гость слова Сбитнева. — Ты хоть и филолог, а в квартире ни одного книжного шкафа нет. Валяется вон на письменном столе пара журналов с голыми девками на обложке — вот и вся твоя библиотека». Юткевич промокнул носовым платком губы, сдул с рукава дорогого серого пиджака невидимую пылинку и собрался уходить.

— Спасибо за кофе и беседу, Павел Романович, — встал он с дивана. — Мне пора идти. Да и вы, кажется, куда-то собирались? — напомнил он о предыдущем телефонном разговоре.

— Значит, ни о чем определенном мы не договоримся? — стараясь скрыть разочарование, спросил хозяин квартиры, тоже поднимаясь с места.

— Так о чем, собственно, договариваться? — удивленно вскинул широкие темные брови Юткевич. — Мне лично эти книги не нужны, вы это знаете, а заказчик ждет от меня не четыре тома. Я уже об этом говорил, чего же повторяться? Знаете, что я думаю?