Стихи
вернуться

Габрилович Борис Аронович
Шрифт:

Одного я не могу понять…

Одного я не могу понять объясни ты мне пожалуйста как это смогла ты чуть облупленным носком своей туфельки выбить землю у меня из под ног  запросто как какой-то завалящий футбольный мяч

1967.

В жизненном море

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

В музее

А. Абрамовичу.

Лектор был ненамного старше, чем ему внимавшие мы. Парень был эрудирован страшно, обаятелен был и мил. вдохновенно в картины тыча, аналогии строил и выводы, а за ним, как выводок птичий, посетителей топал выводок. модно стриженая девица, от восторга ладони тиская, не могла никак нахвалиться на картину Анри Матисса, а какой-то товарищ лысый, разобиженный на весь мир, возражал, что Анри Матисса не повесил бы и в сортир. Мне, говорил, вашего Матисса и даром не надо… А со стен глядели задумчиво, хохотали на стенах и мучали, убивали, царили, женились и они ни черта не знали о теории имажинизма и развитии по спирали. Я стоял между ними, ойкал, восхищенно байкой крутил. А еще — там висели окна, как эскизы новых картин.

1967.

Монолог — 47

«9 Февраля в шк. № 47 состоится традиционный вечер встречи выпускников».

Плакат на доске объявлений, той самой доске объявлений, где когда-то висели плакаты, нарисованные моей рукой…

Привет вам, школьные сквозняки, на счетах косточки — как шашлыки, и синяки под глаз поставленные в отмщенье (а у кого уже — и на шее!) Как на корриде — крик в коридорах,  в которых слезы и смех в которых, и двери вымыты пастой «неда». смотри-ка, это какой-то парень на подоконнике сидит с глазами такими сонными, устало губ уголки поникли — не твой двойник ли? Я подхожу к нему: «Как живешь? Не узнаёшь? не узнаёшь… А я тебя узнаю, конечно, в твои глаза, на рубашку клетчатую, гляжу, как в зеркало без стекла. Уроки сделаны? как дела? какие блажи свистят в висках? я это помню, я помню, как людей и пуговицы теребя, из тесных курточек и из себя ты рос и вырос, взрослел и злел, вопросы, скрученные в узле, сперва хотел разрубить, порвать, а после — бережно развязать, но это ведь не шнурки ботинок, а помнишь ты, как ходил за девочкой по пятам, ее пытал? нет, себя пытал, дрожа соринкой в зрачке окна, смотрел, как медленно шла она, и в бога верил, и звал на помощь, помнишь, помнишь, как ты на вечере выпускном сидел растерянным пацаном, как ты завязывал галстук, мешкая, как ты мотался, ты помнишь, между акаций пушкинских, оваций, слов,  как шарик, пущенный поверх голов, и как восторг приходил, знобя, и ты слагал стихи про себя: „как в больничных как в палатах всё мелькали до утра выпускницы в белых платьях как в халатах доктора“ Теперь мне так уже не написать, и после химии но снегу таящему не бежать, лепя снежки и стихи мои, ты мне завидуешь? Ах, балда, какая всё это ерунда: сложные отношения, ложные положения… Всего на свете важней одно — я заплатил бы дорого! — чтобы на жизнь смотреть сквозь окно школьного коридора, я не курил тогда… Плюнь на это! на, прикури от моей сигареты.»

Александр Грин

Когда я вижу томик Грина на ваших модных стеллажах, мне кажется, что тонны грима на злых щеках его лежат — настолько в книге каждый лист прокомментирован умело, добропорядочнейший малый! не чуть ли не соцреалист! Хороший тон: с его романчиком после обеда — на диван. Пора начать его романтику на килограммы продавать, пора ему отгрохать памятник и ежегодный юбилей, и выкинуть пора из памяти, как он скитался и болел… Но в час, когда любой талантлив и не стесняется рыдать и полуночный бой курантов рождает нищих и бродяг когда шатается в коленях и раскаляется в глазах одна мечта о черном хлебе а не об алых парусах он возникает пьяный, слабый и тонут тени на щеках и он бредет по лужам славы в своих дырявых башмаках!

…му-то врал — и вдруг осекся…

…му-то врал — и вдруг осекся, поняв, что началась весна. Я вышел. Заблестело солнце почти на уровне виска. На перекрестке полнокровном, там, где толпа, свистки, бензин, я растворился в ровном реве сворачивающих машин, а город жил! Ругался матом, ширялся искрами огня. Гигантской соковыжималкой он ошарашивал меня! Просвечен солнцем, как рентгеном, сиял передо мною мир, мелькали лифты, словно гены, в кровообращении квартир, мелькали подо мной ступени, а надо мною — этажи… И понимал я постепенно зачем мне жить и как мне жить.

Размышления по дороге в прачечную

лягупосредидороги ираскинурукиноги пустьпомнеоравылезут пустьпомнемашиныездят еслинеонигодаведь всёравноменяраздавят

1969.

Стартующая баллада

10… 9… 8… мысли гениев опаленные — с мысов Кеннеди «Аполлонами» — смылись стонуще и несутся, в атмосферах сути прессуясь, гарь и копоть стынут во рту еще… 7… 6… 5… стань, эпоха моя, стартующей! обрати нас в бегство ли, в веру ли, только к старту из бедствий вырули, верь и кайся, но только стань вертикальною словно старт! 4… 3… 2… (может перегорим еще и без нас отзвучит отсчет и без нас застонут моторы но земля задрожит в которой мы раскинули руки устало и тогда мы поймем настало!) 1… и в распахнутые рассветы встанут старты моей эпохи, это стали и пота сполохи, мысли гениев и ракеты!

1969.

Мустанги дергались на привязи…

Мустанги дергались на привязи над изможденным храпом табора. А утром полз фургон на прииски и оседала пыль у рта, бура. Добыть не для столовых ложек созвездий золото хотим мы. Ракета дергалась как лошадь на взмыленной уздечке дыма.

1966.

Хула-хуп

Словно бабочка-личинка коконом опутана, крутит тонкая девчонка обруч хула-хупа. Я смотрю, прохожий парень: меж зеленых дуг это лето по спирали крутится в саду. Солнце жарит. Солнце жарит как яичницу — людей. Ах, как жарко! нас не жалко сковородкам площадей, мы заботами замотаны с хула-хупской быстротой, но предчувствие чего-то жжет, как серной кислотой, и за призрачным за кем-то я шагаю сквозь толпу, и верчу на языке я стих — как звонкий хула-хуп, Значит, лето! Значит, лето, и, как девочка в саду, крутит хула-хуп планета под названием Сатурн…