— Яволь, — немец явно не согласен с моим решением, но дисциплина у него прописана на генном уровне.

— Муха, место, — хлопнув немца по плечу, покидаю уютную расщелину. Мне почти три версты в обход позиции наших конкурентов топать.

На три километра отмеряю себе час–полтора времени. Спешить мне некуда.

Сперва закладываю петлю по тыльной стороне холмов.

Выйдя к впадине между двумя холмами, продолжаю движение по ней.

Все, пришел. Дальше только плавно. Посмотрел, куда поставить ногу — сделал шаг, посмотрел — еще шаг, замер, посмотрел по сторонам, прислушался. Человек — он в лесу всегда чужой, если, конечно, не Дерсу Узала или Чингачгук, то несвойственный лесу звук издаст, то стаю птичек поднимет, то мелкого зверька спугнет, и обязательно принесет с собой чужеродный лесу запах. А мне до Дерсу Узала, как Борису Николаевичу до товарища Сталина.

Это только кажется, что я бесплотной тенью скольжу по склону. Видимость обманчива. Будь у конкурентов собачонка, я бы сюда даже не сунулся.

По себе знаю, проведя несколько часов в лесу, непроизвольно начинаешь вычленять несвойственные лесу звуки, аномальность поведения лесных обитателей и прочие нюансы.

А эти — у костра, тут явно больше суток просидели. Так что вся надежда на крепкий утренний сон, плавность хода, осторожность, дующий в лицо ветерок и немножечко на удачу.

Четыреста метров до цели, темп движения снижается еще вдвое. Я и раньше старался не отсвечивать на открытых местах, а теперь и вовсе вжимаюсь в каждую тень, прячу силуэт на фоне кустов и скал.

Двести метров. Начинается полоса густого подлеска. Опускаюсь на четвереньки, потом на пузо. СВД мешает, зараза, но с этим ничего не поделать — когда покупал, знал, на что шел. Убирая с дороги сухие веточки, аккуратно — по сантиметру, просачиваюсь под нижним слоем веток. Огромный плюс моего маршрута — от сидельцев у костра меня скрывает десятиметровая, поросшая мхом и чахлыми деревцами скала.

Финиш — я на позиции. Ветками не хрустел, птичек не спугнул, единичные не в счет, а стаи, тьфу–тьфу–тьфу, не попадались. Насекомые в моей стороне ненадолго притихли, но с этим уже ничего не поделать. Будем надеяться, на общем фоне это останется незамеченным.

Теперь тихонько убрать с места лежки веточки, камешки, и крупные сухие листья. Плавно просунуть ствол СВД под между корнями, не удержавшегося на скале, сухого деревца… И что там — у костерка происходит?

А ничего не происходит.

Положив двустволку на колени, Малыш привалился спиной к дереву и, периодически почёсываясь во сне, вовсю нарушает устав караульной службы.

Малыш–то, совсем и не малыш.

Оно, конечно, росточка в нем метр с кепкой и то, если на носочки встанет. А вот возрастом он уже сильно за тридцатник, при этом выглядит, так и вовсе на полтинник. Грязный как бомж, последние пару лет он не мылся совершенно определенно. Может, действительно бомж? Хотя, какой он бомж, цыган голимый.

Одет в несоразмерный хлипкому телосложению, порванный и местами прожжённый пиджак, накинутый прямо на голое тело. Закатанные наполовину былой длины рукава, вырванный с мясом, нагрудный карман, видимый мне боковой карман, оттопырился, набитый чем–то под завязку. На ногах, то ли шаровары, то ли спортивные штаны типа треники.

Ох е… Рядом с мужиком стоит пара коротких резиновых сапог. И это по местной–то жаре.

Ага, а вот и Толстый зашевелился.

Да как активно. Явно не в духе человек, пока не выпьет утреннюю чашечку кофе и не выкурит первую сигарету. Или чего покрепче не выкурит, я бы даже сказал — дунет.

В оптику, да с сотни метров Толстый оказался еще отвратительнее. Черные, мелко вьющиеся, сальные волосы, мясистый нос, двойной подбородок, испарина на лице, тяжелое дыхание и вымученные движения. А ведь ему еще и тридцати нет. Где же ты так обильно жирка нагулял в наше тяжелое время?

А одет–то манерно. Расшитая черная рубаха, обтягивающие штаны! И это с такой–то жопой — модник хренов. Вот он, пыхтя и лоснясь потом, натянул короткие кожаные сапожки на каблуке.

Хм, клиент становится все интереснее. В расстегнутой на груди рубахе обильно блеснуло желтым, и хорошо так блеснуло — на сотню грамм минимум. И на руке у него неслабый браслетик, и вызывающе массивная серьга в ухе.

Ох, и позадавал бы я тебе вопросов, но боюсь нам не найти общего языка. В буквальном смысле. А тащить тебя до толмача может встать — себе дороже.

Что там третий у нас? Спит, натянув одеяло на голову. А где твоя волына? Ты же с ней не расставался. Сдается мне, этот кадр в обнимку со стволом спит.

Развивший бурную активность, Толстый, подбадривая себя гортанными криками, слегка пнул носком сапога закутавшегося в одеяло Опасного и направил стопы к Малышу. Тут уже прилетело без сантиментов. Собравший мощи в кучу Малыш, с низкого старта рванул к костру раздувать погасшие угли и готовить завтрак.

Правильно — нефиг на посту дрыхнуть, в этих местах это чревато.

Вполне корректно, нежно даже, разбуженный Опасный зло зыркнул в спину бредущего в мою сторону Толстого и завалился спать дальше. Зыркнул — как нож в спину всадил. Явно метит в главные.

Малыш раскрыл сумку с продуктами, воровато огляделся по сторонам и выудил из сумки что–то съедобное, часть тут же оправил себе в рот, часть кинул в покрытый сантиметровым слоем копоти котел.

Толстый отошел в сторонку от стойбища, спустил штаны и присел на корточки. Но что–то место ему не понравилось и, придерживая рукой приспущенные штаны, Толстый отправился в поисках лучших мест.