Прочерк
вернуться

Чуковская Лидия Корнеевна
Шрифт:

Июнь 1943

В ТИФУ

«И твердые ласточки круглых бровей…» Не надо. Не надо. Не надо. «Сказать, что они отлежались в своей…» Какая от слез прохлада! Какая отрада — сквозь лютый зной Схватиться за слово поэта, Чтоб строки на север вели за собой К могиле, затерянной где-то.

1942–1943

Ташкент

ОТРЫВКИ ИЗ ПОЭМЫ

Они тогда еще живыми были, Те мальчики, те сверстники мои. Их навсегда еще не разбудили. По улицам немым не провели. И мы тогда еще живыми были. Не вдовами, не совами в ночи. Тогда еще нас не приворожили Бессонных окон желтые лучи. Мы, кажется, тогда живыми были… Но что же ты? о чем ты? замолчи. Пиши о детстве, если ты не хочешь Свихнуть с ума. Не то смотри — вот-вот Подпрыгнешь ты, заблеешь, захохочешь, Заплачешь в голос и махнешь в пролет. Лицом в слезах о каменные плиты, Как, помнишь, Гаршин — бедный, дорогой, — Не камнями, но казнями убитый, — Лицом в слезах о камни мостовой. Пиши о детстве. «Ковш душевной глуби» Прижми к губам и медленно тяни Сквозь немотой обугленные губы Студеные, все в невских льдинках, дни. ……………………. Паркеты скрипят под ногою. В Италию я не вошла. Не веришь за окнами зною, Такая в Испании мгла. В коричневой тьме инквизиций Угрюмый покоится зал. Мадонны одной бледнолицей Меня удержали глаза. Ей даже воздух тронуть больно. Бровям печали не поднять. Я отодвинулась невольно — Мир от нее не заслонять. Опущены глаза, но видят: Дорогу видят, воронье, Людей, которые обидят Упрямца милого ее. В бессонном сне ей снятся, снятся Следы в пыли и вой камней. Ей тоже, кажется, семнадцать, Не больше, кажется, чем мне, — Но в тьме такое разглядела, Такое видит впереди, Что сына худенькое тело Не смеет прижимать к груди. Над сыном цепенеют пальцы — Любимого нельзя спасти, — Напрасно худенькое тельце Ты станешь прижимать к груди. Расслышала ль она молчанье Ночей — там, у ворот тюрьмы, — Где в тайном чаянье прощанья Год молча простояли мы? Машины каждую минуту Сворачивали от моста, И кто-то прошептал кому-то: «Опять сюда. Опять сюда». Сюда… И, нас пронзив огнями, Бесшумно замедляет ход… Не ты, не ты ли вместе с нами Молчала около ворот? Она томится без названья, Та гибель, та немая ночь… И бомбам не взорвать молчанья! Молчать невмочь и петь невмочь. Я помню осенью на Каме Почтовый ящик над рекой, С облупленными боками, Весь вылинявший такой, И вдруг старуха закрестилась И перед ним на мостовой В пыль на колени опустилась — Она ему, ему молилась, Письма просила у него. И я готова помолиться И ящику, и небесам, И тополям, и вольным птицам, И мертвых светлым голосам — О жизни мальчика родного, Увиденного в раннем сне, Младенце-Слово, Боге-Слово… В какой сейчас он стороне? Не он ли там, вдоль стен из глины, Бредет, все голоден, все бос? Хлебнуть от мутных вод чужбины Ему сегодня довелось. Но я не верю, я не знаю, Не верю в крест, не верю в меч. К тебе я руки простираю, О человеческая речь! Вот он бредет, усталый мальчик… О чем заводит песню он? Что, если б этот мальчик-с-пальчик К спасенью был приговорен?

1943–1944

Ташкент — Москва — Ленинград — Москва

* * *

Мы расскажем, мы еще расскажем, Мы возьмем и эту высоту, Перед тем как мы в могилу ляжем, Обо всем, что совершилось тут. И черный струп воспоминанья С души без боли упадет, И самой немоты названье, Ликуя, рот произнесет.

1944

* * *

Среди площадной и растленной — Из всех рупоров, наизусть!.. Ты вправду бываешь надменной, Лишенная голоса грусть. Беззвучна — а громче салюта. Ты жизнь обняла, как вода, — Глубокой печали минута, Пока я жива — навсегда.

Март 1945

* * *

С тех пор как я живу ничья В суровом вихре лет, — Легко струится жизнь моя, Но жизни больше нет. Она осталась за чертой Далекой той весны, Улыбки той и песни той, Что в прах превращены.

Май 1945

* * *

Теперь я старше и ученей стала И прятаться умею от тоски. А может, и она слегка устала, И ей за мной гоняться не с руки. Как бы там ни было, мы разминулись с нею, И я о том, конечно, не жалею. Но было что-то доблестное в ней, Пронзительное что-то и живое, Как зыбкой ночью очерк кораблей… Сказать попроще — что-то молодое. Теперь она ушла и горе увела. Но горе было все, чем я жива была.

Июнь 1945

* * *

Мне б вырваться хотелось из себя И кем-нибудь другим оборотиться. Чтоб я — хотя б на миг один! — была не я, А камень, или куст, или синица. Ведь куст не помнит города того, Бездымных труб из моего окошка. Он вообще не помнит ничего. От памяти я отдохну немножко. А там опять — в постылый, мертвый путь. Иду, иду, иду — а все на месте. Никак за угол тот не завернуть, Где страшные меня настигли вести.

Февраль 1946

* * *

Какую я очередь выстояла — Припомнить и то тяжело, Какой холодиной неистовою Мне бедные руки свело. Какими пустынными стонами Сквозь шум городской он пророс, Далекими, смутно-знакомыми, — Бензином пропахший мороз! Какие там мысли обронены И ветром гудят в проводах. Какие там судьбы схоронены В широких безмолвных снегах.

1947

НАД КНИГАМИ

Каюсь, я уже чужой судьбою — Вымышленной — не могу дышать. О тебе, и обо мне с тобою, И о тех, кто был тогда с тобою, Прежде, чем я сделаюсь землею, Вместе с вами сделаюсь землею, Мне б хотелось книгу прочитать.

1947

* * *

Я не посмею называть любовью Ту злую боль, что сердце мне сверлит. Но буква «М», вся налитая кровью, Не о метро, а о тебе твердит. И семафора капельки кровавы. И дальний стон мне чудится во сне. Так вот они, любви причуды и забавы! И белый день — твой белый лик в окне.

1947

* * *

Мы опять повстречались, деревья и снег! Я люблю вас, пушистые ветки. Одиночество — словно родной человек. На сугробах колючки и метки. Мы с тобою еще помолчим, тишина! Белым снегом умоемся, совесть! По следам разберемся, про что там она — Пережитого вьюжная повесть.

1971

РАССВЕТ

М. 1 Уже разведены мосты. Мы не расстанемся с тобою. Мы вместе, вместе — я и ты, Сведенные навек судьбою. Мосты разъяты над водой, Как изваяния разлуки. Над нашей, над твоей судьбой Нева заламывает руки. А мы соединяем их. И в суверенном королевстве Скрепляем обручальный стих Блаженным шепотом о детстве. Отшатывались тени зла, Кривлялись где-то там, за дверью. А я была, а я была Полна доверия к доверью. Сквозь шепот проступил рассвет, С рассветом проступило братство. Вот почему сквозь столько лет, Сквозь столько слез — не нарыдаться. Рассветной сырости струя. Рассветный дальний зуд трамвая. И спящая рука твоя, Еще моя, еще живая. 2 Куда они бросили тело твое? В люк? Где расстреливали? В подвале? Слышал ли ты звук Выстрела? Нет, едва ли. Выстрел в затылок милосерд: Вдребезги память. Вспомнил ли ты тот рассвет? Нет. Торопился падать.

1940–1979

МУЗЫКА

М. 1 Я музыкой жива. Она сестра разлуки. Последний взмах — нет, не смычка, платка. В последний раз расставшиеся руки, И окна, тронувшиеся без звонка. И пауза — во всю длину перрона (Светлым-светло, а не видать ни зги). И у покачивающегося вагона Карениной предсмертные шаги. 1979–1981 2 Отмыкай мою душу скрипичным ключом. Где же флейты? Паровозных гудков заглуши несмолкающий вой. Никогда не поверю, хоть режь ты меня, хоть убей ты, Никогда не поверю, что мертвый ты, а не живой. Вынимай мою душу из мрака сырого колодца. (Вот и скрипка вступила, и труб неподкупная медь.) Выручай мою душу — за нее еще стоит бороться, За нее еще стоит, владея смычком, умереть.