После смерти отца Димке достался ялик, на котором он поставил мачту для паруса. Димку поймали ночью в открытом море, и сторожевой катер привел ялик в порт на буксире.

Димка проспал остаток ночи в караульном помещении, в котором, кроме подвесной койки, стола и окна с решеткой, ничего не было. Пока Димка засыпал, он слышал под окном шаги часового и проникся к себе уважением.

Утром его привели на допрос к моряку с двумя средними нашивками на рукавах кителя. В кабинете Димка увидел мать, и у него сразу испортилось настроение.

— Сынок, милый, ну признайся, что в Севастополь плыл, — сказала мать, и глаза ее были полны ужаса и мольбы. — Товарищ начальник, я вам правду говорю, дядя у него в Севастополе, — сказала она моряку.

На самом деле Димка плыл в Румынию. Никаких определенных планов у него не было. Так просто, хотелось смотаться туда и обратно, посмотреть, как румыны живут. Он слышал, что самое трудное — добраться до Одессы, а оттуда — рукой подать.

— Конечно, в Севастополь, а то куда же! — сказал Димка, потому что пожалел мать.

Моряк смотрел на него. Странные были у моряка глаза: светлые, совсем прозрачные, как будто бы без зрачков.

— В ялике нашли бочонок с пресной водой и провизии на неделю, — сказал моряк.

— А как же! Я в море шел, — сказал Димка.

Кончилось тем, что Димка обещал сообщать моряку обо всех подозрительных людях, которых встретит на берегу и в море.

— А если не встречу? — спросил Димка, прежде чем подписал бумагу.

Моряк развел руками.

— Ну, если не встретишь... — сказал он.

Это Димку вполне устраивало: неопределенных обещаний он мог давать сколько угодно. В школе он только тем и держался, что давал обещания исправиться.

— Выспались? — спросила Вика.

— Нет еще, — ответил Дмитрий Сергеевич и снова закрыл глаза.

Сибирячка и жена пассажира с кинокамерой переглянулись. Они все время переглядывались, как только Вика начинала говорить с Дмитрием Сергеевичем.

— Тогда я тоже буду спать, — сказала Вика.

Дмитрий Сергеевич мог бы попробовать рассказать ей, как жили здесь тридцать лет назад. Но понимал: из этого ничего не получится. Ему самому не верилось, что то, что было, было с ним, а не с кем-то другим.

Димка сидел на носу ялика, до половины вытащенного на берег. Лорка Скегина опустила одну ногу и поставила на борт другую; она ладонью втирала в кожу вазелин. Потом она отдала тюбик вазелина Севке Кулешу.

— Натрись хорошенько — судорог не будет, — сказала она.

Димка засмеялся. Когда-то он учился с ними в одном классе. Теперь они были в десятом, а он вообще бросил школу. При Лорке всегда состоял кто-нибудь из мальчишек — с девчонками она не дружила.

Севка Кулеш покорно натирался вазелином, а Димка насвистывал «У самовара я и моя Маша». Лорка и Севка собирались плыть к Медведь-горе и попросили Димку сопровождать их на ялике. Димка согласился не потому, что их уважал: они для него что были, что не были. Просто у него были свои дела возле Медведь-горы. По городу прошел слух, что контрабандисты, удирая от пограничников, спрятали под водой в скалах амфору с розовым маслом. Димка несколько дней плавал к Медведь-горе и каждый день надеялся найти амфору.

С мола прибежал Лоркин братишка и сказал, что в море полно дельфинов.

Димка сказал:

— Провожаю до Медведь-горы. Назад пешком пойдете.

Он спрыгнул на горячую гальку и плечом навалился на нос ялика.

Лорка сказала:

— Можешь совсем не провожать.

Димка засмеялся.

— Не нравится? Давай плыви. До Медведь-горы провожу.

А еще было так. Лорку в горах укусила змея.

Она стояла на камнях и, пригнув ветку, рвала орехи. Димка был близко, но ничего не видел. Он только услышал, как Лорка вскрикнула. Димка оглянулся: Лорка сидела под камнем.

— Ногу подвернула? — спросил он.

Он подошел. Лорка прижала руку к ноге выше колена и смотрела на него. Димка никогда не видел таких бледных лиц. Лоркино лицо было белое, как бумага, и на нем темные, испуганные глаза.

— Змея укусила, — сказала она.

Димка не поверил:

— Покажи.

Лорка покачала головой и быстро опустила подол юбки. Но Димка заметил на загорелой коже две кровоточащие ранки.

— Нет, — сказала Лорка.

Она все время говорила:

— Нет... Не надо, — а потом заплакала.

Димка ее не слушал. Он стоял на коленях; стоять коленями на камнях было очень неудобно: колени то и дело соскальзывали. Он торопливо отсасывал губами и сплевывал кровь из Лоркиной ноги. Потом он накалил на спичке лезвие перочинного ножа.

— Я сама. Отвернись, — сказала Лорка.

Димка отвернулся. Лорка застонала, а у него дрожали руки, когда он снимал с брюк пояс, чтобы перетянуть Лоркину ногу.

Возле горного ключа пассажир с кинокамерой попросил шофера остановить «ЗИЛ».