— Ничего. Когда подведет, вы научитесь с этим жить.

Доминика просунула ладонь ему под локоть. Просто из сострадания — оправдалась она перед собой.

— Отчего вы так на Него обижены? Что Он вам сделал?

Он долго смотрел на нее, потом расправил руки и отрывисто заговорил:

— Когда мне было семнадцать лет, — в его речи появился легкий северный акцент, — я жил в монастыре. Все мои мысли в ту пору были сосредоточены только на Боге и на предстоящих вечных обетах.

Она улыбнулась, представив его в возрасте Саймона — плечи еще не развернулись во всю ширь, губы еще не привыкли сжиматься в узкую линию, лицо светится верой. Сердцу стало горько при мысли о том безвозвратно потерянном мальчике.

— Где был ваш дом?

— Неподалеку от Бервика. На чьей территории — англичан или шотландцев — зависело от того, кому сегодня в набеге сопутствовала удача. Мой отец был предан только себе и своей земле и хотел одного: чтобы его оставили в покое. Этим он восстановил против себя и тех, и других.

— Вы второй сын? — Юноше разрешалось посвятить свою жизнь Богу только в том случае, если в семье имелся наследник фамильных земель.

Он кивнул.

— У меня был старший брат. Его звали Джеймс.

Повисло молчание. Каждое слово из его уст было для нее подарком.

— Сколько ему было лет?

— Он был ровесник Уильяму. — Он опустил взгляд на ее кисть, лежавшую на его колене. — Когда мы боролись на руках, он всегда меня побеждал.

— Вы были в монастыре, — напомнила она. — А что случилось потом?

— Потом пришла Смерть. — Воспоминания, судя по голосу, причиняли ему сильную боль. — Переживая за своих, я поехал домой, но Смерть оказалась быстрее. Пока я пересекал мост, чума успела подкосить Джеймса. Потом заболела его жена. Потом их ребенок.

Она содрогнулась, вспомнив как девочкой слышала доносившиеся из-за монастырских стен страшные предсмертные стоны.

— Я отправил своему аббату записку с просьбой помолиться за нашу семью. Приехать и поддержать нас лично он бы не смог или не захотел. — Под тяжестью воспоминаний он заговорил сквозь зубы. — Время как будто остановилось. В любой момент их могла забрать смерть. Внезапно, как в бою. Но я знал, что монахи молятся за нас по восемь раз в день. Я был уверен, что Бог услышит их молитвы. — Он перевел взгляд на деревья. — На следующий день заболела моя мать. Отец не отходил от ее кровати.

И дед его, и отец оба молились у смертного одра своих жен. Неудивительно, что Гаррен предпочел одиночество. Она задумалась, каково это — когда тебя так любят.

— К тому времени, когда слег отец, пришел, наконец, ответ от аббата. Там говорилось, что отец должен отписать свои владения Церкви, и тогда Бог якобы спасет нашу семью.

Ее плечи придавил ужас. Даже аббаты были не вправе раздавать обещания от Его имени.

— И как поступил ваш отец?

— Подписал дарственную. Я сам помог ему поставить крестик. Потом я отвез дарственную в монастырь, а перед тем надел на шею дедову ракушку и поклялся сходить по его пути в Компостелу — если Господь сжалится над нами. Не знаю, сколько часов я пролежал на полу перед алтарем, умоляя: «Забери вместо них меня». — Он тихо пробормотал, будто вновь обращаясь к небу: — Забери вместо них меня.

Господь не всегда отвечает на наши молитвы так, как нам хочется. Эти пустые слова костью застряли у нее поперек горла, и она не смогла заставить себя произнести их.

Вернувшись из мира воспоминаний, он посмотрел на нее гнетущим, как лик смерти, взглядом.

— Господь убил всю мою семью. Моего брата, его жену и сына, наших отца и мать. Но оставил в живых меня.

Она накрыла его руки своими ладонями, порываясь обнять его и прижать к себе, но понимала, что такую боль успокоить невозможно. Ни оправдать Бога, ни объяснить, в чем состоял Его план, она не могла. Праведники умирали вслед за грешниками, а Церковь отговаривалась тем, что человеческий род должен платить за грехи сообща.

— Что сталось с вашим домом?

— Лживый аббат, развалившись в кресле отца, сообщил, что смерть нашла их по воле Всевышнего, но — вот радость-то — наш щедрый дар сократит их пребывание в чистилище. — В его смехе она услышала пронесенное через годы страдание. — Теперь на наших землях пасутся жирные овцы монахов.

— Но почему не вмешался король? Как он позволил?

Гаррен пожал плечами.

— Быть может, решил, что Бог защитит границу лучше меня. — Его руки под ее ладонями свернулись в кулаки. — А аббат предложил мне подкопить денег и выкупить дом обратно.

— А если бы вы привезли с войны заложников вместо… — Уместно ли задавать такие вопросы? — … вместо графа, то выкупа за них было бы достаточно?

— Чтобы вернуть дом? — Перед нею снова предстал Гаррен, которого знала. Тот, который вечно враждовал с Богом. — Ну нет, я бы не позволил Богу забрать еще и Уильяма.

Он принял удар на себя вместо друга. Обменял свое будущее на жизнь графа, пытаясь в очередной раз исправить допущенную Богом ошибку. Она понимала его. Лорд Уильям и ей самой почему-то казался родным. Она часто задумывалась, почему.