– Погоди, – остановил монаха дребезжащий голос, – тебе удалось узнать что-то новое обо мне, используя аналогию с грибницей?

– Кажется, удалось. Но я еще не готов об этом говорить. Давай отложим до следующей встречи.

– Давай отложим.

– Мне снова ждать знамения? – ответа на свой вопрос старик не получил.

Проснувшись, я взглянул на часы на стене моего номера, произведенные, судя по их виду, где-то на Альфе Центавра. Часы показывали половину двенадцатого. Половину двенадцатого дня, нужно полагать. Прошедшей ночью я на удивление долго провозился с отчетом, а затем, вместо того чтобы предаться размышлениям о тонкостях путешествия между разными временами и мирами, занялся сценарием: время поджимало, так как всё написанное мною ранее, уже было сыграно и увековечено съемочной аппаратурой. В животе заурчало – аппетит потихонечку начал превращаться в голод, что, в общем-то, неудивительно. Ночью в творческом раже я голода не ощущал, точнее, он мне не слишком мешал работать. Кроме того, жесткое средневековое мясо, которым мой двойник угощался за круглым столом, обмануло, наградив иллюзорной сытостью после возвращения, но природу не обманешь – проглоченное мясо осталось во временах Артура, а мой настоящий желудок в последний раз имел дело с пищей часов двадцать назад. Я быстро выполнил все необходимые утренние процедуры и устремился на кухню нашего замка-комода, где мне тут же была выдана порция омлета и кофе. По-быстрому закидав в себя калории, я отправился на съемочную площадку, не забыв предварительно передать литературный плод бессонной ночи для дальнейшей обработки соответствующими профессионалами.

Войдя в зал, я обнаружил, что наша съемочная площадка временно превратилась в кинотеатр: освещение было приглушено, а на огромном экране Джиневра-Алёна выясняла отношения с Артуром. На мое громкое приветствие творческие коллеги ответили шиканьем – оказывается, они были увлечены просмотром отснятого материала. Смирившись с недостаточно уважительным отношением к собственной особе (за прошедшие дни я привык быть непременным центром почтительного внимания труппы), я скромно уселся в уголке и стал смотреть на экран. Выяснилось, что наши материалы уже были должным образом обработаны, и я, наконец-то, увидел виртуальные декорации, о которых до сих пор только слышал. Нужно сказать, что они впечатляли и впечатляли сильно. Если бы я лично не видел, как снималась сцена с Алёной, никаких подозрений в искусственности интерьера у меня бы не возникло. Впрочем, ощущения неестественности не было и сейчас – создавалось впечатление, что Артур со своей фиктивной супругой эмоционально беседуют посреди огромного зала, освещенного солнечными лучами, бьющими через многочисленные стрельчатые окна. Я сразу узнал эту сцену: Алёна рассказывала Хоеву, что сердце ее навеки принадлежит другому, но телом, согласно брачному контракту, может обладать законный супруг – если захочет, конечно. При этом королева прозрачно намекала, что удовольствия это существование ей не доставит никакого, и подумывала вслух, а не стоит ли вообще покончить с такой жизнью. Мордастый король выглядел обескураженным. В нем определенно боролись обида отвергнутого мужчины, желание продолжать пользоваться услугами Ланселота как военного специалиста, опасение выглядеть неудачником в глазах подданных и множество других чувств, не столь явно выраженных. Оказалось, что режиссерский талант нашего желтоволосого гения только выигрывает на экране. Камера дала крупный план влажных воловьих глаз Хоева, и мне его стало по-настоящему жалко. А когда король объявил, что счастье друга для него важнее собственного и предложил королеве наедине называть его братом, я с удивлением почувствовал, как защипало в носу, и дал себе слово обеспечить Артуру пару-тройку романтических приключений с какими-нибудь окрестными фрейлинами. Кстати, сыграть их вполне могут те же Барбариски, крайне привлекательные девушки. Уверен, что наш режиссер не только увидит в этом глубокий смысл, но и донесет его до рядового зрителя.

Камера, тем временем, оторвалась от созерцания мировой скорби в глазах Хоева, поднялась куда-то к потолку, а затем выскользнула в окно. Я увидел замок сначала с высоты птичьего полета, а потом с высоты полета межконтинентального лайнера. Лайнер не спеша начал кружить над королевством Артура, показывая завороженному зрителю то стада тучных пятнистых буренок, привольно пасущихся на необъятных просторах доброй старой Англии, то трудолюбивых пейзан, рассыпавшихся по полям и занимающихся какими-то своими пейзанскими делами. Вдали проскакала группа рыцарей в блестящих доспехах и с разноцветными флажками на поднятых копьях. Камера переместилась к побережью, и среди белых барашков волн стали видны три больших корабля, удаляющихся под парусами от берега. Только сейчас я обратил внимание на музыку. Наверное, она начала играть еще во время сцены в зале, но настолько органично сочеталась с изображением, что я ее не замечал. В сопровождении неведомых мне инструментов два голоса – мужской и женский, вели чарующий диалог на неизвестном мне наречии. Мелодия казалась знакомой, но я был уверен, что прежде никогда ее не слышал. Слова чужого языка звучали отчетливо, и, хотя я не понимал ни одного из них, было ясно, что они рассказывают о том, что любовь – это самое прекрасное из всего существующего в мире, но она неотделима от печали, поскольку совершенному в нашем мире уготован недолгий век. Потом голоса принялись рассказывать, что человек не в силах противостоять своей судьбе, он всего лишь крохотная пылинка на жерновах рока. Я буквально увидел эти огромные черные жернова и бесконечное множество беззащитных пылинок. Вскоре стало ясно, что пылинки соединены между собой множеством тончайших нитей и я узнал паутину, окутывающую весь мир, которую ощущал, выполняя секвенцию Артура. Но вот несколько пылинок начинают источать пульсирующий свет, вместе с ними начинают сиять и соединительные нити – они мерцают слажено, достигая наибольшей яркости одновременно. К ним присоединяются всё новые и новые источники света, и становится понятно, что каждый раз, когда пылинки наливаются силой, жернова ненадолго замедляют своё страшное движение. Мерцание распространяется вширь, набирает силу, а каждая из частичек начинает сиять всё ярче. Теперь видно, что это не пылинки, а звезды. Маленькие – но звезды. Звездочек становится всё больше, и когда их сделалось совсем много, миллионы, жернова стали замедлять свой ход, а потом и вовсе остановились. Миллионы ничтожных пылинок, объединенных мириадами нитей, остановили жернова судьбы. Сделалось очень хорошо и печально, а когда голоса стали повторять припев во второй раз, я обнаружил, что тихонечко подпеваю. Прекрасное наваждение тут же разрушилось, и я украдкой оглянулся по сторонам – я, конечно, не Хоев, но и моё пение у нормального человека может вызвать сильную отрицательную реакцию. По счастью, никто не обратил внимания на мои подвывания. Более того, показалось, что многие из присутствующих безотчетно, в такт припеву, издают звуки разной степени музыкальности.

Мелькнул последний кадр, все на пару секунд замерли, приходя в себя, а потом начали хлопать. Зажегся свет, и стало видно, что в качестве зрителей выступала только наша труппа. Хлопайте, хлопайте, – иронически одобрил я, компенсируя неловкость от недавних вокальных упражнений, – кому же, как не самим авторам оценить величие произведения! Похоже, за иронией я попытался скрыть удовлетворение от увиденного и услышанного – фильм определенно получался.

Позже, вечером, я спросил у Алёны, кто исполнил ее песню. Оказалось, что чарующий женский голос принадлежит ей самой, а обладателем завораживающего мужского оказался Коваленко – вот бы никогда не подумал, что специалист по нонконформистскому рычанию и грубоватой искренней лирике способен на такое! На вопрос, где она раздобыла слова для своей песни, девушка отвечала обстоятельно и с удовольствием. Оказалось, что этот текст старой баллады на валлийском, кажется, языке, она получила от нашего спонсора, большого любителя и знатока средневековой поэзии. Что же вы затеяли, уважаемый наставник? – мысленно спросил я у Роберта Карловича. Показалось, что бледное и мрачное лицо уважаемого наставника пристально посмотрело мне в глаза, затем, не меняя выражения, едва заметно подмигнуло левым глазом и – исчезло.

Уйдя со съемок, я несколько часов хорошо поработал. Закончив очередную порцию сценария, я твердо решил прочитать что-нибудь из Беливука, но ничего не вышло – интернета не было. Я потянулся было к телефонной трубке, но обнаружил, что на часах четыре ночи и пожалел неведомого мне здешнего сисадмина, или как тут называется ответственный за интернет, после чего отправился спать.

Следующие четыре дня снова оказались похожими один на другой. Я мало спал, много работал, а хотелось работать еще больше. Как-то ко мне пришел Коваленко и сообщил, что мой сценарий приближается по уровню к лучшим из ранних вещей. Я, в ответ, выразил восхищение его, на пару с Алёной, исполнением валлийской баллады. Юра засмущался, сказал, что такую вещь невозможно исполнить плохо, затем спросил, как там обстоят дела с его идеей про Мухамеда и ушел к себе – скорее всего спать – сутки у всех участников нашей команды состояли только из работы и сна, на пустые разговоры времени не было. Подозреваю, что все, как и я, спали часа по четыре.

Заходил и Хоев. Мне показалось, что за прошедшую неделю он исхудал и сделался, как бы это сказать, в меру своих сил возвышенно-духовным. Впрочем, мимолетное чувство симпатии, которое я ощутил, тут же испарилось, как только он поделился со мной новой творческой задумкой. Поп-соловей посоветовал мне по ходу сюжета умертвить Ланселота. Этот ход придаст драматизму нашему сериалу, андерстенд? Я пообещал подумать, выпроводил звезду и стал размышлять о том, что идея не так уж и плоха – в действии начала наблюдаться некоторая стагнация. Конечно, смерть Артура встряхнет публику, но когда это еще случится – только в пятой серии, а мы еще только-только подбираемся к середине второй.

Несколько раз я начинал размышлять о том, что Петров не успел мне рассказать, про трех королей, которые должны прийти поприветствовать пророка. Можно предположить, что Мерлин считает, что без такого поклонения пророк – не пророк. Кроме того, Петров упомянул, что три короля должны чему-то научить. Возможно, если незваные учителя не будут королями, гордый пророк не станет их слушать? Но о каких трех королях идет речь? С Артуром, положим, всё ясно – английский король – он и на Ближнем Востоке король. А остальные? Там должно быть еще двое – Мерлин и некий Белый Волк. Допустим, Мерлин – тоже король, возможно, не в прямом смысле. Скажем, король мудрецов, или – кто он там – кудесников. Но есть еще какой-то Белый Волк, который тоже чей-то король. Чей, интересно?

Ответ, а точнее правдоподобное предположение по поводу Белого Волка, появилось в тот день, когда я собирался в третий раз посетить своего друга Петрова-Ричарда-Артура. Перед вечерним просмотром смонтированного киноматериала, Хоев объявил, что сначала всем следует посмотреть его новый клип, хотя ролик и не имеет отношения к нашему фильму. Поскольку клип, по словам Хоева, был совсем коротким, а обидчивый характер звезды всем присутствующим был хорошо известен, все начали его смотреть.

К моему большому неудовольствию, ролик был посвящен истории о том, как герой-Хоев, напевая песню про котика, спас от смерти на виселице известного литератора Беливука. Мне пришлось снова, на сей раз со стороны, посмотреть на кошмарный спектакль, участником которого я невольно стал совсем недавно. Со стороны представление выглядело еще более чудовищным, чем мне запомнилось. На экране я выглядел испуганным, хотя отчетливо помню, что единственным чувством в тот момент было раздражение. А когда Хоев представил меня публике королем сценаристов, я, если верить клипу, довольно улыбнулся и в ответ назвал его королем поп-музыки – сошлись два одиночества, какая гадость! Стоп. Неужели Хоев и есть тот, с позволения сказать, «король», которому предстоит приветствовать нового пророка? Это объясняет факт, что это пошлое чудовище так настойчиво приглашали для участия в сериале. Тут я вспомнил, как переводится фамилия моего персонажа – «белый волк» и всё стало на свои места. Я понял, кто будет третьим королем – им будет Белый Волк, король сценаристов.