– Я пришел! – детский голос накатил волной и потревожил паутину, цвета радуги заколебались и слились в черноту, и чернота эта оказалась темнотой за закрытыми глазами. Старик явственно представил себе обладателя голоса – китайский карапуз лет шести-семи с черными блестящими глазенками, шустрый и непоседливый, прекрасно воспитанный, но неспособный сдержать природную живость – бесцеремонно ворвался и вернул старшего человека в мир вещей.

– Здравствуй, маленький Джонс, – произнес старик, открывая глаза – в комнатушке никого, разумеется, не было.

– Я пришел поиграть, но сначала вылечу тебя.

Старик вслушался в свое тело, с особой тревогой обращая внимание на область в районе желудка – никаких ощущений.

– Теперь ты здоров, Эрчжи, – спустя мгновение сообщил малыш. Старик почувствовал, что выражение благодарности будет лишним, спросил:

– Ты сейчас былтам вместе со мной?

– Конечно! То, что ты видел, и был я, ты же знаешь. Расскажи, как я выгляжу со стороны.

– Это невозможно, в языке нет таких слов.

– Не расстраивайся, у тебя всё получиться, – в голосе ребенка прозвучало снисходительное терпение, словно он учил скучного взрослого видеть в бесформенном облаке голову дракона.

– У тебя уже получается лучше, чем у других, – сообщил мальчик, – ты не споришь об иллюзорности бытия, не испугался того, что времени не существует, легко согласился с тем, что твой мир – не единственный, и готов даже признать, что ты – часть меня, и, тем самым, личность твоя также иллюзорна. А еще ты назвал меня Дхармой. Это, конечно, неправильно, но словами пока лучше не скажешь.

– А другие – как на тебя реагируют другие?

– Им приходится тяжело. Лишь у тебя буддийское учение, пусть и состоящее по большей части из глупых сказок, закреплено на уровне подсознания и мирно соседствует с докторской степенью по физике.

– На Миларепу ты не рассчитываешь из-за того, что у него нет степени по физике?

– Миларепа не приносил в мир Сансары знания о секвенциях, а именно в них, похоже, наше спасение.

– Скажи, а что ты чувствуешь, когда выполняется секвенция?

– Кто чувствует – маленький Джонс? Он ничего не чувствует. А если ты спрашиваешь обо Мне-Всём, то слова «чувствуешь» и «когда» здесь неуместны. Тем не менее, постараюсь ответить. Я чувствую страдание. Нет, можно сказать лучше. Я ощущаю досаду. Помнишь, давно-давно, еще в Китае, у тебя случился инсульт? Ты лежал, у тебя ничего не болело, но ты мог лишь глотать слюну и двигать глазами. Что ты ощущал, когда рука – рука, которая тебе принадлежит и составляет часть тебя, не желала пошевелить и пальцем, несмотря на твои приказы?

– Пожалуй, ты прав. «Досада» – самое уместное слово. Был, конечно, и страх, но досада была куда сильнее, – неслышимый голос монаха был полон сочувствия.

– Кажется, ты меня жалеешь, Эрчжи? – в голосе мальчишки послышалось веселое изумление. – Не нужно! Всё остальное у меня прекрасно шевелится. Я ведь не жалею тебя из-за того, что ты не можешь пошевелить ушами?

– Могу, – с достоинством произнес старик, и – пошевелил. Мальчишка зашелся в счастливом звонком смехе, к которому вскоре присоединился негромкий смех старика.

– Я этому научился на спор в университете, – отсмеявшись, сообщил старик.

– Ага, я знаю – в университете изучают массу полезных вещей, – после этого они снова начали безудержно смеяться, причем мальчишка иногда взвизгивал, а старик похрюкивал.

Без скрипа открылась дверь, и в келью заглянул обеспокоенный Ваджра:

– Вам плохо, учитель?

– Спасибо, Ваджра. Мне хорошо. Принеси, пожалуйста, воды.

– Постой, Ваджра! – парень замер в дверях и обернулся.

– Ты умеешь шевелить ушами?

– Нет, Учитель. Вы меня этому не учили.

– Еще научу. Ступай, – за молодым монахом закрылась дверь.

– Интересные беседы я веду с Мировым Духом, не находишь? – обратился старик к невидимому собеседнику, – мудрые, взвешенные и поучительные.

– Некоторые мои органы познания обладают веселым нравом, и я вынужден с этим считаться, – серьезно объяснил малыш.