– А я уж и пари держал, что вы опоздаете, миссис Нил, – сообщил дядюшка Джонс, с удовлетворением посмотрев на свои часы.

– Держать пари вообще опасно, – улыбнулась она. – Ну, как сегодня суп?

– Гадость! – сообщил дядюшка.

– Был у меня приятель, – влез в разговор Уолли, – так он полагал, что держать пари – это единственный способ проиграть красиво. И он, по-моему, прав. Пари заключают те, кто любит проигрывать.

– А вы, думаю, не из таких, – заметила Агата.

– О нет! Я пуганая ворона, миссис Нил. И предпочитаю рисоваться как-нибудь по-другому.

– И вам это удается, мистер Бэринг! – добродушно поддела его Эвелин.

– Да где уж нам, простакам, – ответил тот.

Подали жареных цыплят.

– К тому же мистер Бэринг пишет, – сказала Агата. – Но у него не всегда хватает духу печатать это в газетах. Какая жалость! – Она в отчаянии посмотрела на него.

Уолли сделалось не по себе. Чтобы скрыть смущение, он предложил помощь дядюшке Джонсу, сражавшемуся с цыплячьим хрящиком с помощью вилки и ножа.

Позже, когда компания перебралась в зимний сад пить кофе, Агата как-то выключилась из общей беседы, впрочем, не настолько, чтобы ее молчание могло показаться неловким. Тем временем Оскар вынес на обсуждение проблему нравственного порядка:

– Если бы загорелась Национальная галерея, а времени у вас было бы, только чтобы спасти одну-единственную картину, а там рядом вопила бы кошка, обыкновенная паршивая драная кошка, – то что бы вы бросились спасать?

Агата ответила не задумываясь:

– Все очень просто. Эвелин спасала бы кошку, мистер Бэринг как личность творческая ухватил бы картину. Как и вы, вероятно. А я бы туда просто не пошла.

– А кто бы спасал мышей? – поинтересовался Уолли.

– Мыши, – веско произнесла Агата, – обычно спасаются сами.

Компания продолжала попивать свой кофе, но разговор иссяк.

– Почему бы тебе не спеть? – спросила Эвелин.

Агата посмотрела на подругу, потом поднялась и пошла к эстраде. Улыбнувшись пианисту и дирижеру, она спросила, можно ли ей выбрать самой какую-нибудь песню.

Оркестр ждал, пока она перебирала ноты. Выбрав что хотела, она подала листок пианисту. И, стоя рядом с ним, запела высоким и чистым сопрано:

Как любила я его, друга сердца моего,

Так любила, что клятву дала

Вовек его любить, никогда не позабыть

И душою к нему приросла.

Воцарилась тишина – так проникновенно и нежно звучала под сводами старинная шотландская баллада:

Погляди на небеса, и на темные леса,

И на солнца венец золотой –

Где найдешь ты его, друга сердца твоего? –

В коварных объятьях другой.

Я поверила ему, другу сердца моему,

Что он верное слово хранит…

– Не могу, простите, – Агата повернулась к пианисту. – Слова… забыла.

– Ничего, не волнуйтесь, – поспешил тот утешить ее, увидев слезы, блеснувшие в глазах исполнительницы.

Она спустилась с эстрады, и Эвелин Кроули поспешно увела ее, подхватив под руку. Провожая подругу по коридору, она сказала:

– Ты любишь. Это точно.

– Да, – призналась Агата и через плечо взглянула на Эвелин. – Я выставила себя таким посмешищем!

– Вовсе нет!

– Ты, наверное, что-то знаешь, Эвелин? Когда у тебя в жизни есть подсказка, ты можешь начать действовать. А я все подсказки пропустила.

– Где твой муж? – ласково спросила Эвелин.

Агата уткнулась лицом в ладони, закрываясь от неуместного вопроса, как от удара.

– Мне казалось, мы танцуем с ним шаг в шаг, и дышим в одно дыхание, – проговорила она, – и я не понимала… не замечала….

– Что не замечала?

– Что на самом деле мы – врозь. Что мы не вместе.

Эвелин повела Агату вверх по лестнице.

– И мисс Нил имеет к этому какое-то отношение?

– Да.

– И ты правда хочешь с ней поговорить?

– Нет, конечно.

– Тогда я скажу тебе: мистер Бэринг затеял на завтра сюрприз. Чтобы вы как бы невзначай встретились с мисс Нил.

Они уже поднялись на свой этаж.

– Не говори с ним, – сказала Агата. – И ничего ему про меня не рассказывай.

– Нет, конечно. А ты иди ложись.

– Пожалуйста, Эвелин. Не возвращайся и ничего не говори ему.