Одевшись, Агата отправилась к восьмиугольной стойке регистратуры в вестибюле, чтобы оплатить последующие процедуры. Регистратор спросил ее имя.

– Миссис Нил. Мисс Кроули познакомила меня с врачом, и я хотела бы оплатить вперед все, что мне назначили. – Она протянула регистратору листок назначений, выписанный миссис Брейтуэйт.

Тот принялся листать свой журнал.

– Миссис Тереза Нил, – повторила Агата. – Эн, и, эл, как река. Необычная фамилия, у вас, наверное, таких не было.

Тот глянул в свой список:

– У нас забронированы процедуры для некой мисс Нэнси Нил. – Регистратор самодовольно усмехнулся:

– Тоже как река.

– На какое число? – встрепенулась Агата.

– На четверг, в полдень.

– Надо же! Хотелось бы с ней увидеться – возможно, мы родственники!

Но регистратор уже слушал следующего пациента.

Всю вторую половину дня Агата обещала провести со своей новой подругой. При встрече Эвелин протянула ей нарядно упакованную коробочку.

– «Оригинальные Фарраха», – сообщила она.

– Оригинальные что?

– Тянучки. Эта лавочка тыщу лет ими торгует.

– Спасибо, – Агата даже смутилась. – Как приятно!

– А теперь наши Пьеро <Речь идет о так называемом «шоу Пьеро», разновидности британского уличного театра. «Пьеро» обычно выступали в английских приморских городках.>. Только придется немножко пройти.

– Я к твоим услугам, – рассмеялась Агата.

– В городишке нет ничего стоящего, кроме тянучек и Пьеро, – обычным своим безапелляционным тоном заявила Эвелин.

– И все-то ты знаешь, Эвелин!

– Хочешь сказать, я слишком самоуверенна? Так многие считают. Когда мне было четырнадцать, мама решила готовить меня к конфирмации. А мамочка у меня, надо сказать, сноб, каких поискать, вот она решила, что англиканская церковь на порядок шикарнее нашей методистской. И отправила меня к одному вздорному старику-священнику. Я его так допекла своими «А почему?» после каждого слова, что служитель божий сорвался. Он сказал: «Подожди еще год, может, Господь явится тебе в более понятном обличий». Он, кстати, так и не явился.

– А на следующий год?

– На следующий год мама придумала новый способ укрепить мои позиции в этом мире. Она послала меня на курсы секретарей. Куда более разумная идея – хоть и обошлась ей недешево, но оно того стоило. – Эвелин глянула на лацкан Агатиного пальто. – Что, несчастная любовь?

Агата вздрогнула.

– Ты все время носишь эту брошь. Желтый тюльпан.

Он символизирует безнадежную любовь.

Агата скосила глаза на лацкан.

– Как забавно, Эвелин. Эта вещь мне досталась от мамы, а ей ее подарил отец. Но мои родители очень любили друг друга!

– Ну и прекрасно, – улыбнулась Эвелин. – И вообще, по-моему, глупо верить в подобную ерунду.

Обе женщины пересекли бульвар Вэлли-Гарденс и подошли к хорошенькой викторианской ротонде – бювету «Родник „Магнезия“. Рядом плотным кольцом столпились прохожие, среди них – влюбленные парочки, дети и несколько стариков, укутавшихся в сто одежек от декабрьского ветра. В центре круга выступали „Харрогетские Пьеро“ – немолодые артисты в поношенных пестрых трико с гофрированными воротниками. У них были ярко размалеванные лица – алые губы, черные брови домиком, белый грим глубоко въелся в морщины, ставшие еще глубже от прилежного старания угодить публике.

– Оох! Кстати о моряках и кораблях! Я такое пережил, такое-такое…. – пронзительным голосом сообщил один из паяцев. Дальше пошло как по-писаному:

– Ой, да что же ты такое пережил?

– Да с корабля сошел, вот чего, а думал, что с ума сойду!

– А чего с ума сходить, когда надо с корабля?

– Чего-чего! Ты знаешь, куда я оттуда сходил? На таможню! Я стою и держу двумя руками мой чемоданчик и чувствую – ну!

– Ну?

– Чувствую, ну, будет дело, сейчас у меня упадут брюки.

– Ну а ты чего?

– Чего-чего! Стою и думаю – будет дело, и не знаю, чего ронять – то ли брюки, то ли чемоданчик.

– И что ты уронил?

– Брюки!

– А чемоданчик?

– А это был не мой чемоданчик! Говорят же тебе человеческим языком: будет дело! В четверг слушанье!

Публика захохотала, Эвелин с Агатой восторженно захлопали.

Все четыре Пьеро поклонились в пояс и поросячьими голосами проверещали:

– Ооой!

– Какая прелесть! – воскликнула Агата. – Прямо как Пьеро на нашем пирсе!