Шрифт:
Хотя мать Эззати уже бывала раньше в доме Фаттахов, сегодня она снова оглядывала все вокруг с изумлением. Войдя из крытого коридора во двор, провозгласила, как делают мужчины, входя в незнакомый дом:
– Йалла!
– Словно мужчина вошел, – заметила тихо матушка, глядя на Махтаб и смеясь; и та тоже рассмеялась.
Мать Эззати была без чадры, в цветастой юбке и ситцевой рубахе. На голове – белая шляпка, из-под которой выбивались неопрятные косицы седых волос. Смехотворным показался ее вид матушке, подумавшей: «Надела бы хоть чадру, чтобы скрыть свой вид непотребный…» Гостья взошла на крыльцо и села, но матушка пригласила ее в боковую комнату. В главную залу приглашать не стала – та предназначалась для самых важных гостей. Обменялись приветствиями, и матушка выдержала паузу, чтобы позволить гостье высказаться. Потом сказала:
– Вы, слава Аллаху, немолоды, а все же сняли чадру. А вы не подумали, что ваш сын…
– Он – ваш слуга покорный…
– …что ваш сын…
Мать Эззати, приложив руку к груди, поклонилась и вновь повторила:
– Он – ваш слуга покорный…
Матушка, косо улыбнувшись, все же довела свою фразу до конца:
– Я хотела сказать, что ваш сын служит в полицейском управлении. Наверное, он мог бы отстоять вашу чадру перед своими соратниками…
– Нет-нет! Об этом речи нет. Ведь это приказ шаха. Мы сами в деревне раньше жили, мой дядя по матери, мулла, всегда говорил: шах – это тень Аллаха. И слова его – слова Божьи. Госпожа моя! Не нужно бежать впереди паровоза. Сами они плохое сделали, сами они же потом хорошее сделали, значит, по слову начальника. А нам что за дело?
Матушка рассмеялась и замолчала. И мать Эззати замолчала. Тяжкая пауза все длилась, и, слабо улыбаясь, матушка думала: «В молчанку, что ли, играть пришла? Говори, не сиди, заткнувшись. Знает же, что ведет себя по-хамски, однако…» Матушка внимательно взглянула на гостью. Та сидела, опустив голову, и слышно было ее дыхание. Матушке стало ее жаль: «Не следует и мне ее оскорблять, не должна она выйти от нас с обидой. Вздыхает она, может, из сочувствия к нам? Успокою ее…» И матушка умиротворяющим тоном заговорила:
– Дело вот как обстоит, хадж-ханум. Ты ведь мне как мать по годам. Во-первых, муж и жена должны друг другу соответствовать по возрасту. Если девушка молода и неопытна, то и муж должен молодым быть, чтобы вместе жилось им хорошо, чтобы поговорить могли. Марьям еще совсем юна и ничего в жизни не знает. Не хочет она пока замуж, тем более за человека, который ей по возрасту в отцы годится…
Гостья при этих словах все время кивала, словно подтверждая их. Матушка немного встревожилась: «Глухая она совсем, что ли? Зачем пришла тогда? Неужели…» Она с удивлением взглянула на гостью, которая распустила посвободнее завязки шляпки и начала говорить:
– Аллах свидетель, и я точно так думаю. И начальнику так же говорю. (Начальником она именовала своего сына.) Не годится ему брать в жены юную девочку. Как вы сами сказали, Марьям-ханум еще совсем юна и ничего в жизни не знает, и Али мне во внуки годится, то же самое. Они маленькие еще, ничего не понимают, остались на попечение деда, а им защита настоящая нужна. Детям нужен отец строгий, и вы сами еще, слава Аллаху, чтоб не сглазить, молоды…
Лицо матушки делалось все более и более красным. А поскольку под руками ничего не было, кроме кальяна, то зажженный кальян и полетел первым в гостью, подпалив ее ситцевую рубаху. Старуха, не надевая туфель, скатилась кубарем вниз с крыльца, но водяной сосуд кальяна все-таки догнал ее, облив водой и ударив в голову. Потом в старуху полетел поднос и чайные приборы, что принесла Махтаб. А гостья сломя голову уже неслась по крытому коридору и выскочила на улицу. Матушка молчала. Уперлась лбом в стену и тогда только начала всхлипывать. Махтаб стояла рядом. Матушка, еле волоча ноги, поднялась на крыльцо и села на ступеньках. Нужно было выплакаться перед кем-то, и почему бы этим человеком не быть Махтаб? Матушка, ничего не говоря, прижала к груди голову Махтаб и разрыдалась.
Никому ни слова об этом мать не рассказала, и Махтаб молчала. Происшествие стало их общей тайной. Стоило ли сообщать о нем Марьям, и так несчастной девочке, или Али, чье маленькое сердце уже испытало столько горя, или деду, который, если бы узнал, кровной местью запахло бы … Никому ничего не сказала мать, лишь то и дело пыхтела угрюмо кальяном, хотя Марьям и Али вопрошали:
– Матушка! Что ты все хмуришься в последнее время? Или мы в чем-то провинились?
Ничего им не отвечала мать, и Махтаб молчала. Иногда, докурив кальян, матушка звала Махтаб и молча обнимала ее, приглаживала рукой ее кофейного цвета волосы. Нани, Али и Марьям одинаково не понимали, чем вызвана такая перемена отношения. «От тоски, что ли, так возлюбила Махтаб? Прямо оторопь берет! Ведь только вчера называла ее задорожной замарашкой…» Кроме матери и Махтаб, никто ничего не знал. И не узнал даже тогда, когда…
Когда мать Эззати выскочила из дома Фаттахов, страж порядка, который ждал ее на улице неподалеку, поднялся с лавки. С какими-то даже хозяйскими мыслями он уже поглядывал на забор Фаттахов, но, как увидел мать, все понял.
– …Говорила тебе, щенку! – накинулась на него мать. – Глупое, плохое дело было! Сколько я тебя уму-разуму учила, а у тебя всегда мысли вкривь и вкось. Значит, поздно учить тебя! Послепраздничными штанами минарет не украсишь!
Мать живым упреком стояла перед сыном, а он сорвал с головы свою синюю шапку и в ярости бросил ее о землю.
– Хватит, мама! Ничего ты не понимаешь, только пилить умеешь. Я сам знаю, как прижать этих грабителей народа, кровососов! Я знаю, закон их прищемит, я их каленым железом…
И вот с этого дня Эззати ждал того момента, когда…
С началом принудительного снятия хиджабов Марьям больше с подругами домой не возвращалась. После уроков она ждала во дворе школы, пока за ней зайдет дедов водитель. Потом, оглядываясь по сторонам, выходила на улицу и ныряла на заднее сиденье «Доджа». А занавесочки на окнах машины были уже задернуты. Дед сидел на переднем сиденье и, когда Марьям оказывалась в машине, облегченно вздыхал. Подъехав к переулку Сахарной мечети, «Додж» останавливался, и опять приходилось оглядываться по сторонам, а потом уже выходить.