Шрифт:
Как ловко выражена мысль двух последних стихов! За ними следует ряд картин тогдашнего общества, написанных мастерскою кистию. Поэт заставляет невежд, под вымышленными именами, говорить филиппики против просвещения. И каждый из этих антагонистов света божия высказывается сообразно своему характеру, и ни один из них не повторяет другого.
«Расколы и ереси науки суть дети,Больше врет, кому далось больше разумети,Приходит в безбожие, кто над книгой тает».Критон с четками ворчит и вздыхает,И просит свята душа с горькими слезамиСмотреть, сколь семя наук вредно меж нами:«Дети наши, что пред тем тихи и покорныПраотческим шли следом, к божией проворныСлужбе, с страхом слушая, что сами не знали,Теперь, к церкви соблазну, Библию честь стали.Толкуют, всему хотят знать повод, причину,Мало веры подая священному чину;Потеряли добрый нрав, забыли пить квасу,Не прибьешь их палкою к соленому мясу;Уже свечек не кладут, постных дней не знают,Мирскую в церковных власть руках лишну чают,Шепча, что тем, что мирской жизни уж отстали,Поместья и вотчины весьма не пристали».Сильван другую вину наукам находит:«Учение (говорит) нам голод наводит;Живали мы преж сего, не зная латыне,Гораздо обильнее, чем живем мы ныне,Гораздо в невежестве больше хлеба жали,Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли,Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину,Ни связи, должно ль о том тужить дворянину:Довод, порядок в словах, подлых то есть дело;Знатным полно подтверждать иль отрицать смело.С ума сошел, кто души силу и пределыИспытает, кто в поту томится дни целы,Чтоб строй мира и вещей выведать пременуИль причину; глупо он лепит горох в стену.Прирастет ли мне с того день к жизни, иль в ящикХотя грош? могу ль чрез то узнать, что прикащик,Что дворецкий крадет в год? как прибавить водуВ мой пруд? как бочек число с винного заводу?Не умнее, кто глаза, полон беспокойства,Коптит печась при огне, чтоб вызнать руд свойства;Ведь не теперь мы твердим, что буки, что веди;Можно знать различие злата, сребра, меди.Трав, болезней знание – все то голы враки;Глава ль болит? тому врач ищет в руке знаки;Всему в нас виновна кровь, буде ему веруНять хощешь. Слабеем ли? – кровь тихо чрез меруТечет; если спешно: жар в теле, – ответ смелоДает, хотя внутрь никто не видел живо тело.А пока в баснях таких время он проводит,Лучший сок из нашего мешка в его входит.К чему звезд течение числить, и ни к делу,Ни к стати за одним ночь пятном не спать целу?За любопытством одним лишиться покою,Ища – солнце ль движется, или мы с землею?В часовнике можно счесть на всякий день годаЧисло месяца, и час солнечного всхода.Землю в четверти делить без Эвклида смыслим;Сколько копеек в рубле, без алгебры счислим».. . . . . . . . . . .Румяный, трижды рыгнув, Лука подпевает:«Наука содружество людей разрушает;Люди мы к сообществу божия тварь стали,Не в нашу пользу одну смысла дар прияли:Что же пользы иному, когда я запрусяВ чулан, для мертвых друзей живущих лишуся?Когда все содружество, вся моя ватагаБудет чернило, перо, песок да бумага?В весельи, в пирах, мы жизнь должны провождати;И так она не долга: на что коротати,Крушиться над книгою и повреждать очи?Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?Вино – дар божественный, много в нем провору;Дружит людей, подает повод к разговору,Веселит, все тяжкие мысли отымает,Скудость знает облегчать, слабых ободряет,Жестоких мягчит сердца, угрюмость отводит,Любовник лучше вином в цель свою доходит.Когда по небу сохой бразды водить станут,А с поверхности земли звезды уж проглянут,Когда будут течь к ключам своим быстры реки —И возвратятся назад минувшие веки;Когда в пост чернец одну есть станет вязигу,Тогда, оставя стакан, возьмуся за книгу».Медор тужит, что чресчур бумаги исходитНа письмо, на печать книг, а ему приходит,Что не во что завертеть завитые кудри;Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры.Перед Егором [3] двух денег Виргилий не стоит,Рексу, [4] не Цицерону похвала достоит. {9}3
Славный сапожник того времени, в Москве.
4
Славный портной того времени, в Москве.
9
Отмечаем неточности, допущенные Белинским при цитировании:
Строка 6 – должно быть: «Смотреть, сколь семя наук вредно между нами».
Строка 14 – «Не прибьешь их палкою к соленому мясу».
Строка 46 – «Дает, хотя внутрь никто видел живо тело».
Строка 57 – «Румяный, трожды рыгнув, Лука подпевает».
Строка 80 – «Тогда, оставя стакан, примуся за книгу».
Обращаясь вновь к своему уму и доказывая ему бесплодность борьбы с невеждами, сатирик говорит:
Гордость, леность, богатство, мудрость одолело;Науку невежество местом уж посело.Под митрой гордится то, в шитом платье ходит,Сидит за красным письмом, смело полки водит. {10} Наука ободрана, в лоскутах обшита,Из всех почти домов с ругательством сбита,Знаться с нею не хотят, бегут ее дружбы,Как на море страдавшие корабельной службы.Все кричат: никакой плод не виден с науки!Ученых хоть голова полна, пусты руки!Коли кто карты мешать, разных вин вкус знает,Танцует, на дудочке песни три играет,Смыслит искусно прибрать в своем платье цветы, —Тому уж и в самые молодые летыВсякая высша степень – мзда уж невелика,Седми мудрецов себя достойным мнит лика.10
Нужно: «Судит за красным сукном, смело полки водит». Выше, во второй строке, нами исправлена обессмысливающая опечатка «Литературной газеты» («Науку невежеством место уж посело»).
Вторая сатира, «Филарет и Евгений», написанная месяца через два после первой, нападает «на зависть и гордость дворян злонравных». Это, впрочем, чуть ли не слабейшая из всех сатир Кантемира. В ней больше рассуждений, больше морали, нежели желчи. Впрочем, и в ней есть места замечательные. Вот, например, картина жизни фата или льва того времени:
Пел петух, встала заря, лучи осветилиСолнца верхи гор; тогда войско выводилиНа поле предки твои; а ты под парчою,Углублен мягко в пуху телом и душою,Грозно сопешь; когда дня пробегут две доли,Зевнешь, растворишь глаза, выспишься до воли.Тянешься уж час другой, нежишься, ожидаяПойла, что шлет Индия, иль везут с Китая,Из постели к зеркалу одним спрыгнешь скоком,Там уж в попечении и труде глубоком.Женских достойную плеч завеску на спинуВскинув, волос с волосом прибираешь к чину.Часть над лоским лбом торчать будут сановиты,По румяным часть щекам в колечки завитыСвободно станет играть, часть уйдет за темяВ мешок. Дивится тому строению племяТебе подобных; ты сам, новый Нарцисс, жадноГлотаешь очьми себя; нога жмется складноВ тесном башмаке твоя, пот со слуг валится,В две мозоли и тебе красота становится;Избит пол, и под башмак стерто много мелу.Деревню наденешь потом на себя ты целу. {11}11
Строка 20 – должно быть: «В две мозоли и тебе краса становится».
Строка 22 – «Деревню взденешь потом на себя ты целу».
Дальнейшее описание облачения фата и, в особенности, слова сатирика насчет того, как хорошо воспользовался фат своим путешествием по Европе, чрезвычайно забавны, за исключением устарелого языка, слога и силлабического стихосложения. Пусть читатели сами поверят справедливость наших слов, прочтя эту сатиру всю, а мы выпишем из нее еще вот эти стихи:
Бедных слезы пред тобой льются, пока злобноТы смеешься нищете; каменный душоюБьешь холопа до крови, что махнул рукоюВместо правой левою (зверям лишь приличнаЖадность крови; плоть в слуге твоей однолична).Мало, правда, ты копишь денег, но к ним жаден;Мот почти всегда живет сребролюбьем смраден,И все законно он мнит, что уж истощеннойМожет дополнить мешок; нужды совершеннойСтало ему золото куча, без которойПрохладам должен своим конец видеть скорой.В отрывке есть стихи (не указываем на них: человеческое чувство читателя их угадает и без нас), которые могут служить торжественным и неопровержимым доказательством; что наша литература, даже в самом начале ее, была провозвестницею для общества всех благородных чувств, всех высоких понятий. Да, она умела не только льстить, но и выговаривать святые истины о человеческом достоинстве. Самая лесть у ней была не столько убеждением, сколько, во-первых, подчинением всеми принятому обычаю, а во-вторых, риторическою манерою. До поэзии достигала она и у самого Державина только там, где он переставал быть поэтом в духе времени и становился просто человеком. Простим же ей – нашей старой литературе – ее грехи, вольные и невольные, и будем ей благодарны за то, что она, и только одна она, была воспитательницею юного, созданного Петром Великим общества, от Кантемира до наших времен. По мне, нет цены этим неуклюжим стихам умного, честного и доброго Кантемира:
. . . . .Лучшую дорогуИзбрал, кто правду всегда говорить принялся;Но и кто правду молчит, виновен не остался,Буде ложью утаить правду не посмеет,Счастлив, кто средины оной держаться умеет;Ум светлый нужен к тому, разговор приятный,Учтивость приличная, что дает род знатный.Ползать не советую, хоть спеси гнушаюсь;. . . . . . . . . .Адам дворян не родил, но одному сынуЖребий был копать сад, пасть другому скотину;Ной в ковчеге с собою спас все себе равныхПростых земледетелей, нравами лишь славных;От них мы произошли, один поранееОставя дудку, соху, другой – попозднее.Чтоб не возвращаться опять к одному и тому же предмету, выпишем теперь же из шестой сатиры стихи, в которых Кантемир казнит насмешкою добровольное унижение человеческого достоинства низкопоклонством и лестью:
С петухами пробудясь, нужно потащитьсяИз дому в дом на поклон, в передних томиться —Полдни торчать на ногах с холопы в беседе,Ни сморкнуть, ни кашлянуть не смея. По обеде {12} Та же жизнь до вечера; ночь вся беспокойноПройдет, думая, к кому поутру пристойноЕще бежать, перед кем гнуть шею и спину,Что слуге в подарок, что понесть господину,Нужно часто полыгать, небылице верить,Что одною скорлупою можно море смерить;Господскую сносить спесь, признавать, что родомМоложе Владимира одним только годом.Хоть ты помнишь, как отец носил кафтан серой;Кривую жену его называть Венерой,И в шальных детях хвалить остроту природну;Не зевать, когда он сам несет сумасбродну,Нужно благодетелем звать того, другого,От кого век не видал добра никакого.12
Должно быть: «Ни сморкнуть, ни кашлянуть смея».
Третья сатира, «К Феофану, епископу новгородскому», написанная в 1730 году, рассуждает о различии страстей человеческих. Тут осмеиваются сребролюбцы, сплетники, болтуны, ханжи, самолюбцы, пьяницы, завистники и т. п. В четвертой сатире, написанной в 1731 году, Кантемир спрашивает свою музу, не пора ли им перестать писать сатиры?
. . . .Многим те не любы,И ворчит уж не один, что где нет мне дела,Там мешаюсь, и кажу себя чересчур смела.Ты (говорит он своей музе) смело хулишь и находишь свое веселие в том, чтобы бесить злых, «а я вижу, что в чужом пиру мне похмелье». Один (продолжает сатирик) хочет потянуть меня к суду, что, нападая на пьяниц, «умаляю кружальные доходы»; другой, похваляясь, что от доски до доски прочел Библию острожской печати, убедился из нее, что «во мне нечистый дух злословит бороду»; третий сердится, что нападаю на взятки. Тогда сатирик, желая переменить грубый тон на вежливый, начинает иронически хвалить глупцов и негодяев; но это доводит его до сознания, что он не умеет и в шутку хвалить того, что считает дурным.