Было даже нечто мефистофельское в характере А.А., в его чувстве юмора. Но, конечно, в отличие от князя тёмных сил А.А. принадлежал к царству света, излучал свет, дарил его нам… Изощрённая ирония создавала художественное напряжение в жизни, помогала преодолевать обыденность, будни… Это поле воздействовало и на нас, на атмосферу школы. В шкафу, в нашей лаборатории в Вычислительном центре имелся небольшой музей всевозможных курьёзов, его пополняли мы сами, помогали и коллеги… Например, там хранилось две таблички, привезённые с Братской ГЭС. Одна гласила: «Не влезай!», подкрепляя запрет черепом с костями, другая наставляла: «Влезай здесь!». Из Еревана мы вывезли большой знак из великолепной жести, на пластине был реалистично изображён текущий унитаз, загадочные армянские буквы, очевидно, призывали бороться с потерями воды, серьёзной проблемой армянской столицы. В один из наших приездов буквально все стены в городе были увешаны изображениями унитазов, хорошо, что не самими унитазами. Картина получалась сюрреалистическая, жаль, что её не видел Сальватор Дали. Не знаю, решила ли унитазная кампания проблему воды, но наверняка наступила нехватка жести. Успехом у наших гостей пользовалась опись «Предметов, находящихся в ленинской комнате ВЦ». «Опись» была помещена в деревянную рамку и застеклена. Среди прочего в ней значилось: портрет В.И. Ленина — одна шт., портрет Л.И. Брежнева — одна шт. И т. д. Самые заурядные объекты, вырванные из своего окружения, предметного контекста вдруг приобретали ироническое, подчас сатирическое звучание… Гвоздём коллекции была пробирка со зловещей наклейкой «Пепел Келдыша». Пепел был подлинный: М.В. Келдыш курил во время визита в один из химических институтов АН, знакомые химики собрали пепел от его сигареты и презентовали нам… В этих условиях расцвёл неповторимый талант Валерия Петровича Дулуба в составлении палиндромов, «перевёртышей», фраз, читающихся одинаково в обе стороны. Лёгкость, с которой он это делал, была поистине моцартовской. Симметрия в начертании часто оборачивалась необычным, пряным звучанием… Иногда глубокий философский или политический смысл загадочным образом проникал в его творения, иногда они выглядели декадентски. Вот, например, «А в окне чирикала Кириченкова», «Теуров Игнат штанги ворует», «А Рим, и крематорий, и рота, мерки мира», зловещий диптих «Перечил ли Череп?/ Да? — В Ад!», «У шпал Ленин ел лапшу», «Цени кабинет в тени, бакинец!», «Лёша Никсона носки нашёл» (так Валерий Петрович откликнулся на визит американского президента), целое стихотворение-лозунг «Мазут и мази низам и тузам!/ Мазут тузам,/ мази — низам!» Многие понимающе вздыхали на гениальное «Ишак, ищет у тёщи каши» («е» и «ё» по правилам игры не различались)… И т. д., и т. п. Было составлено несколько списков творений Валерия Петровича. К сожалению, мой экземпляр затерялся во время переезда в США.

На конференциях мы часто сочиняли за незамысловатым вечерним столом Справки (именно так, с большой буквы) друг для друга, в которых изысканным бюрократическим языком и с привлечением местных реалий утверждалось безукоризненное поведение такого-то и такого-то участника конференции. Справки подписывались всеми присутствовавшими и предназначались для предъявления домашним. Характерно, что А.А., саркастически улыбаясь, не подписывал мои Справки… Развлечение это, конечно, эзотерическое, вне узкого круга вовлечённых не слишком понятное. Но всё-таки зацепка для памяти… У меня сохранилось несколько таких пародийных документов, сегодня больно видеть подписи друзей, которых уже нет в этом мире… Как смеялись мы все вместе тогда… Что же, закат — самое хорошее, но и самое печальное время для воспоминаний о рассвете…

Органической частью личности Андрея Андреевича были его стихи, о существовании которых я узнал в середине шестидесятых годов. Тогда же мне довелось впервые услышать их в авторском исполнении. Стихов было немного, но они были в высшей степени оригинальны. Андрей Андреевич обладал великолепным языковым слухом. Для музыки его стихов характерны короткие открытые слоги, интуитивное ощущение красоты русских гласных. Всё это неподражаемо передавалось авторским исполнением, образуя редкостный по целостности артистический феномен. Недавно математик Дмитрий Бураго опубликовал подборку марковских стихов в журнале «Звезда» (№ 12, 2001) [60] . Во вступительной статье к этой публикации, за которую ему благодарность и поклон, он, в частности, пишет: «Сохранилась кассета с записью Маркова, читающего свои стихи — в манере, напоминающей отчасти Галича и чуть-чуть Вертинского». Думаю, что публикатор слушал запись, выполненную мною… Сколько воспоминаний связано для меня с этой записью! Будучи Поэтом по всем измерениям Души, Андрей Андреевич сохранил и в преклонном возрасте способность к романтическим увлечениям, и таковые его несомненно вдохновляли. Здесь можно вспомнить о его знаменитых предшественниках, скажем, Гёте и Борисе Пастернаке. В начале семидесятых годов А.А. чувствовал себя молодо и полётно, его привлекали наши вечеринки с их затягивающимися далеко за полночь дискуссиями, песнями и просто разговорами… На одном из таких собраний он читал, в частности, свой великолепный перевод Нобелевской речи Камю. Не знаю, сохранилась ли рукопись в архиве Маркова… Перевод произвёл на меня сильное впечатление в отличие от самой речи, которая мне показалась очередным примером пустого красивоговорения, характерного для парадных церемоний. Жаль, что уже не воспроизвести последовавшей дискуссии, продолжавшейся почти до утра… В таких обстоятельствах Андрей Андреевич с удовольствием откликался на наши просьбы прочесть свои стихи. Исполнения эти были незабываемы. На одно из таких собраний 14 июня 1971 г., на сей раз в доме моего однокурсника, также ученика Маркова Н.В. Петри я прихватил громоздкий катушечный магнитофон «Яуза-5», перед микрофоном которого Андрей Андреевич и прочёл ряд своих стихотворений. Дело было уже глубокой ночью, и на плёнке, кажется, можно различить возмущённый стук в стену разбуженных соседей… Увы, события исторические часто вступают в противоречие с нашими ежедневными делами… Впоследствии копии этой записи распространялись среди учеников и коллег Маркова, делались переписи с переписей и т. д. по всем законам пленочного Самиздата. Вероятно, именно одну из таких переписей можно услышать на сайте петербургского отделения математического института РАН http://logic.pdmi.ras.ru/Markov/zvuk/.

Не могу согласиться с Дмитрием Бураго, сравнившим, пусть и «отчасти», чтение Маркова с манерой Галича. Полагаю, что эти две личности были творческими противоположностями. Это относится и к декламационной стороне их творчества. Марков не имел ничего общего с несколько тяжеловесной, земной, на трагические современные реалии настроенной песенностью Галича. Я всегда чувствовал за нею кожаную куртку, несколько преувеличенную, подчёркнутую мужественность, слегка в духе Джека Лондона (то же можно сказать и о Высоцком), атмосферу, в которой, скажем, бутылка водки со стаканами вокруг куда уместнее вина и бокалов. Разумеется, говорю всё это только чтобы подчеркнуть разницу культурных слоёв, культурных ниш, отнюдь не желая как-либо принижать размер и значение художественных личностей Галича (и, раз уж к слову пришлось, Высоцкого). Речь идёт о разных типах артистичности. Но вот сравнение с Вертинским, сделанное Бураго, по-моему, более удачно. Есть что-то неуловимо общее между элегантной, самозавершённой и самодостаточной, обаятельно капризной и даже кокетливой артистичностью Вертинского и «сценической» манерой декламации Маркова. Пожалуй, есть что-то общее даже в их почерке. Мне вспомнилась сейчас могила Вертинского [61] , камень, на котором выполнена его подпись, артистическая в каждой своей букве. Вероятно, к этому типу изысканного артистизма можно было бы отнести, при всех различиях творческих индивидуальностей, скажем, Игоря Северянина и Константина Бальмонта (и для них красота, музыка стиха имели решающее эстетическое значение).

Сюжеты марковских стихов были, как правило, необычны, в них непринуждённо переплетались реальное и воображаемое. Можно заметить и склонность к декоративной, скажем, испанской атрибутике. Вполне различима сатира в адрес учёной братии. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне приходит в голову Булгаков, «Мастер и Маргарита». Мефистофельское начало, как я уже писал, было отнюдь не чуждо Маркову, и саркастический юмор его стихов очевиден любому читателю. Можно отметить ясность метров, экономную лаконичность. Андрей Андреевич, в отличие от многих модных сегодня версификаторов, знал цену и вес каждого слова. Вот два стихотворения А.А. Маркова:

В обоих случаях за парадоксальностью сюжетов, за иронией очевидно горькое размышление о жестоком времени, о моральном несовершенстве человека…

Клоп из «Пламени» вызывает в памяти целую линию в мировом искусстве, линию аллегорий, соединяющих человека и кровососущего паразита. Видимо, самый знаменитый пример — «Фауст» Гёте [62] . Вот начало песни Мефистофеля в погребе Ауэрбаха в Лейпциге в переводе Бориса Пастернака [63] :

В русской традиции этот эпизод передан великолепной, всем известной песней Мусоргского на стихи (свободный перевод из Гёте) А.Н. Струговщикова: