— Госпожа! — вскочил надзиратель, увидев Беренгарию.

— Т-с-с! Санчо, я знаю, что мне влетит, ты ведь опять все доложишь отцу? — смеясь, пожурила его девушка.

— Я? Ни в коем случае! Я всегда — могила, видит Бог! — забожился охранник. — Вы так добры ко мне и к этим несчастным, что я не смею лишать всех нас счастья ваших и так слишком редких посещений.

— Я и сегодня буду доброй, — улыбнулась девушка и положила перед надзирателем фрукты. — Сколько их здесь? Смогу ли я накормить их всех?

— Их немного, но они очень опасны, просто кровожадны, — сказал Санчо. — Кроме одного, того сумасшедшего в дурацкой одежде.

Он захихикал:

— Тот тихий, даже чересчур. Хозяин приказал выпытать у него, кто он и откуда. Я пытал, видит Бог, я старательно пытал. Но тщетно. Он молчит. Или несет какой-то вздор.

— Со мной моя подруга, Элена, — с гордостью представила меня Беренгария. — Я хочу познакомить ее с моими несчастными друзьями. Ты поможешь нам?

— Как всегда, моя госпожа! Только они очень опасны, кровожадны, — и он опять затянул «шарманку».

— Но ты же не дашь нас в обиду? — вняла, наконец, его предупреждениям девушка. — Ты же защитишь нас?

— О, конечно, моя госпожа, вам нечего бояться.

И Беренгария протянула ему монету.

«Ах, вот оно в чем дело, а я-то не пойму, что он заладил. Взятки, оказывается, возникли с появлением человека на Земле», — грустно усмехнулась я.

Санчо открыл первую камеру. В небольшой каморке с тяжелыми низкими сводами без воздуха, в запахе нечистот существовал какой-то человек. Он был прикован к стене кандалами, но цепи позволяли ему передвигаться по этому замкнутому пространству. Одежда его уже превратилась в лохмотья, но останки ее выдавали в нем мавра, равно как и его внешность. Он с рычанием и упоминанием Аллаха ринулся нам навстречу. Беренгария протянула ему апельсин. И он, надо отдать ему должное, сложил руки в знак благодарности и, поклонившись, принял божественный плод.

Мы перебрались в следующую каморку, практически ничем не отличавшуюся от предыдущей. Ее обитатель также был мусульманин, что показалось мне естественным, ибо, по моим расчетам, я попала в эпоху Реконкисты. Процедура вручения и принятия дара повторилась с точностью до деталей. «Кровожадные» узники на деле не лишены были способности к проявлению благодарности.

Мы побывали еще в двух подобных камерах и направлялись к пятой, последней. Я полюбопытствовала, где размещают узников, если число их превышает количество камер. Санчо рассмеялся. По его словам, их селят по двое и по трое, но такого практически не бывает, потому что подобные казематы имеются под каждой башней.

— И там тоже сейчас есть узники? — удивилась Беренгария, огорчившись, что не охватила своим милосердием всех страждущих.

— Нет, там никого нет, только здесь пока, — ответил тюремщик и задержался перед последней камерой.

— Его сегодня пытали. Может, он тоже стал агрессивным, — снова закинул удочку Санчо.

— Ничего, он всегда тихий, открывай смелее, — не попалась на нее девушка.

Санчо вздохнул и загремел ключами. Дверь со скрипом приоткрылась, и мы протиснулись в последнюю каморку. Санчо вручил мне свечу и вышел, — вчетвером здесь разместиться было негде: такая она была тесная. Сильно скошенный свод давил своей махиной на это малюсенькое безвоздушное пространство. К этой заваленной стене прижался скорчившийся, видимо, от боли человек.

— Посвети, — потребовала Беренгария и окликнула узника, — Эй!

Тот зазвенел цепями и попытался приподняться.

— Не бойтесь, это я — Беренгария. Я принесла вам поесть, — и она, опасливо оглянувшись и убедившись, что Санчо не подсматривает, достала хлеб с вложенным в него куском мяса и три апельсина. — Ешьте, вам нужны силы.

И она положила продукты перед ним, прямо на пол. Узник усилием воли поднялся, держась рукой за бок. Он произнес слова благодарности. Голос его заставил меня вздрогнуть, и кровь застыла у меня в жилах.

Где я слышала этот голос, такой знакомый голос? Я вытянула свечу вперед, а узник тем временем нашел в себе силы вскинуть голову. Я вскрикнула и тут же закрыла рот рукой.

— Не бойся, Элена, он добрый. Просто его пытали, и ему плохо, — неправильно истолковала мой крик девушка.

Узник глубоко вздохнул, замотал головой, словно отмахивался от наваждения, и заговорил на английском языке, будто обращаясь к девушке:

— Говорю по-английски, чтобы она не подумала, что я общаюсь с тобой. Я ведь не знаю, за кого тебя принимают. Я здесь уже две недели и не вижу выхода. Наверное, ты уже поняла, что это другой век. Судя по всему, примерно век одиннадцатый. Один человек приходит ко мне иногда, кормит меня и перевязывает мои раны. Это араб, почему-то живущий среди христиан. Я о многом говорил с ним. Он очень образован, владеет латынью. Ему можно доверять.