Шрифт:
— Неужели злая?
— Кто ее разберет. А иной раз наоборот, и скажешь ей — «брось, не стоит, выкинь», ну какая-нибудь там гадость, шпилька, ленточка, сухой цветок — так ни за что: и днями, и ночами все об одном. Ну как будто ничего другого и на свете нет.
Пусть даже время рукой беспощадною Мне указало, что было в вас ложного, Все же лечу я к вам памятью жадною, В прошлом ответа ищу невозможного…— Это про нее, про Дуняшу: то все растеряет, а то жадная.
— Жадная?
— Ненасытная.
— Слышите? Володино внимание опять расталкивают.
— На кого же?
— «Шаляпин или Баттистини». Должен объявиться или правым, или левым.
— А ему так хорошо на золотой середине!
— Мало ли что. Бывают минуты в жизни, когда все ребром становится. Шаляпин или Баттистини?..
— Вяльцева или Плевицкая?..
— «Кальян» или «Дюшес»?
— «Раннее утро» или «Утро России»?
— Незавидное Володино положение: его честь на карту ставится, от «да» и «нет» зависит его доброе имя, а он только промычать может.
— А смотрите, этот юнец, который с ними; он еще держится; одна рюмка, и он также покатится по наклону беспамятства, но пока еще держится; и как уважает речистого товарища. Уважает за его пьяность, за авторитетную логику его пьяности, за высокие предметы его пьяного разговора, а главное — за убежденность; смотрите, как он рад, что не ему вопрос ребром поставлен; он себя спрашивает, что бы он ответил.
— Да, он понимает, что можно на Шаляпина положить полтинник, но он не понимает еще, что можно за Шаляпина душу положить.
— А тот продолжает полагать?
— Слов не слыхать, но душу кладет.
— Счастливые…
— А вы разве не бывали?
— Причин к счастью было, конечно, больше, чем у этих бедных, но…
— Самого счастья меньше?
— Ведь счастье измеряется не тем, большое или маленькое, а тем, полное или неполное. Ну а при анализе разве может быть полное счастье?
— Да, анализ… не отдам.
— И я не отдам.
— Ну как же отдать — половину жизни.
— Лучше всю отдать.
— Уж это никогда!
— Верно! Ничего не отдавать! Все в памяти хранить, в настоящее переселять, и насыщать, и пресыщать данную минуту, чтобы прошлое не увядало, чтобы настоящее распухло от прошедшего, а прошлое вбирало бы в себя каждую новую секунду, ею вырастало, ею расцветало; чтоб не было последнего аккорда, а чтобы первый всегда звучал сквозь вереницу!
— И чтоб немолчность вереницы превращала прошлое в настоящее!
— Чтоб настоящее, поглощаемое прошлым, самим собой питаясь, насыщало будущее, предназначенное на съедение!
— А что, кроме Музыки, осуществит это взаимное питание на смерть и взаимное съедение на жизнь?
— Из дел человеческих — только Музыка. Единственное текучее искусство, единственное одного измерения, единственное, которое как точка: все сходится, все расходится.
— Расширение точки до беспредельности…
— И слияние беспредельности в точку.
— Окружность без центра…
— И центр без окружности.
— Текучесть из себя.
— И текучесть в себя…
— А правда, ведь текучесть — сама сущность музыки. Все другое надо положить на ленту памяти, а музыка сама течет.
— И подумайте, она без пространства! Какое счастье отрешиться от одной категории! С тремя измерениями жить в одном — какое богатство бесполезности!..
— Видеть нельзя, смотреть не нужно…
— Упраздненное «где».
— Осуществленное «нигде».
— Опровергнутое «везде».
— И торжествующее «когда». А «где» существует без «когда»?
— Никогда. «Когда» существует, а «где» мешает.
— Да, конечно: «когда» бестелесно.
— А «где» указуемо.
— Музыка есть бегство из «где».
— И спасение в «когда».
— Но без спасения, с возвращением в «куда».
— Последнее спасение — «всегда».
— Оттого в картинах вечного блаженства ангелы играют на музыкальных инструментах…
— Конечно, немолчность есть «всегда».
— И оттого они залиты светом.
— Оттого. Свет — самое бесплотно-текучее «где», а музыка есть плотски текучее «когда».
— Так. Свет — наименьшая плоть в пространстве.
— Музыка — наибольшая плоть во времени.
— А смертный человек не может зрительно осуществить бестелесное иначе как в наименьшей плоти плотского…