— Ладно, Зорин. Давай попробуй… Ты, второй! Как тебя?! — Обратился к Валентину сержант. — Бравин?! Щас на три-четыре — палим одновременно по этому уроду, до тех пор, пока рожок не сядет. А ты, Зорин, пока стреляем, добеги. Давай, брат… Аккуратно.

По счёту «три-четыре», Мишин с Бравиным влупили огнём по окну амбразуре, заставляя пулемётчика на секунды заткнуться. Зорин рывком, втопил до следующей позиции, покрывая эти четыре метра за четверть мгновения. Так ему показалось. Хотя и болело ушибленное колено. Выглянул затем, аккуратно высматривая пулемётное гнездо. Тот, пошёл поливать по новой, высекая дюйм на дюйме. Атака взвода захлебнулась. Зорина «дух» не видел. Он косил намного дальше, и не смотрел, что у него левее под носом. Вадим сдвинул переводчик автомата на режим одиночного. Потом с колена прицелился в палящее окно. За вспышками огня проглядывалась булавочная голова. Зорин поймал её в прорезях мушки, но момент не выдавался. Булавочная голова, в отличие от учебной неподвижной мишени, постоянно двигалась, смещалась, уходила. С «оптикой» не было бы проблемы, но калаш требовал ювелирной правилки, и Вадим не торопился. Наконец, на секунды окаменев, перестал дышать. Он не догонял дулом ускользающий контур головы, он, замерев, ждал, пока контур не совместится должным образом сам. В прорезях под пеньком прицельной мушки.

— Зори-ин!! Делай!!! — ударил в спину крик Мишина.

«Ща-а», — мысленно ответил ему Вадим, держа фокус на контроле. Контур головы вошёл куда нужно. Капкан захлопнулся, палец вдавил спуск, а плечо получило ожидаемую отдачу. Вадим выдохнул. Ему показалось, что он дал промах. Но поперхнувшийся пулемётчик отрезюмировал выстрел на отлично. Амбразура заглохла.

— В ата-ку — у! За мно-ой! — заорали сзади. И тут же пошёл треск очередей и топот ног. Вадим нёсся в хвост Мишину и видел, как тот, выровнявшись с домом, раскидал запас гранат по окнам. Оттуда ухнуло и тотчас, сержант в зазывном крике забежал в здание. Вадим рванул следом. Сзади подпирали остальные. Он чуть было не упал, споткнувшись о чей-то труп, однако удержался, пролетел дальше, прихрамывая, стал подниматься по лестнице. Верхний этаж ещё огрызался и Мишин, лежа на верхних ступенях, матерился, трогая прострелянное плечо.

— Зорька! — кривясь от боли, обратился он подоспевшему Вадиму. — Не высовывая башки, залепи гранатой, во-он, в тот угол! Да живее, а то залепят нам!

— Товарищ сержант, вы ранены… — начал, было, Зорин, но тут, же осёкся, наткнувшись на бешеный взгляд Мишина.

— Исполняй, сука, приказ!!!

Такой лютой злобы в голосе сержанта, Вадим ещё не слышал. Подхлестнутый, как от удара, он рванул с подсумки Ф-1, ощущая как подсумочный шнур, при рывке, вытягивает предохранительную чеку, и заученно бросил в указанный угол. Пригнул голову скорее по привычке, нужды в этом не было, они в закрытой зоне. Взрыв осколочной Ф-1 смешался с криками раненных «духов».

— Вперё-ёд! — сорвался с места Мишин, врываясь сквозь дым и гарь, в стан врага. Автомат его стрелял во всё живоё и опасное, и автомат Зорина забился в руках, в унисон оружию сержанта. Вадим сейчас, видел врага близко, на расстоянии четырёх-пяти метров и заметен, ощутимо заметен был ужас обречённости на лицах оборонявшихся. Он впервые видел, словно в замедленной съёмке, как тела бородатых мужчин, подраненных его гранатой и тех, что не успели скрыться, дырявятся под нажимом его курка и всклоченные дыры их пуховиков окрашиваются красным. Испытывал ли Зорин тогда, что-нибудь в душе? Наверное, нет. Он стрелял первым и торопился убить, чтоб не убили его. Итак, делали все, кто пытался выжить. Война не признаёт компромиссов и в этом он убедится ещё не раз.

Автомат перестал вздрагивать, а холостой спуск крючка пояснил причину. Вадим пристегнул седьмой рожок.

— Здесь всё! — констатировал Мишин, осматривая убитых, на наличие признака жизни. — Исланбеков!

— Я! — вынырнул Рушан.

— Бери пятерых бойцов! По коридору… Две крайние комнаты — твои! Зачищай!

— Есть!

— Дорофьев, Сильченко! Каждому по пятёрке и зачищаете следующие помещения! Глядите, чтоб молодняк по своим не пальнул в запаре… Со мной, следующие…

Сержант назвал Зорина, Бравина и ещё троих.

— Всё, бойцы! Отдышались?! Вперёд! И повнимательней! Здесь каждый угол стреляет.

Вадиму очень хотелось пить, но сержант торопил, и близкая фляжка на поясе, стала заветной мечтой. Валёк тоже облизывал губы, но также, как и Зорин не стал разменивать время на глоток воды. Все были на пределе собраны и взвинчены ситуацией. Дом гудел, ревел, стрелял и рвался. На отголоски далёкой стрельбы наложились резкие звуки выстрелов в первых двух боевых пятёрок.

Мишин повёл их в правый блок здания.

— И всё время этому плечу достаётся! Пусть бы хоть раз в левое…Так нет! Всё цепляет по правому! Рушан, помнишь, бой на школьных задворках? Царапнуло пониже… И тогда, и сейчас, кость не задело, хотя пробурило в сквозную…

Они сидели у костерка, в составе мишинской пятёрки. Сидели разгорячённые после боя, и каждый по своему снимал скопившийся стресс. Кто-то курил и молчал, кто-то просто молчал в попытке морально «разжаться» после пережитого. А кто-то видел выход в выплеске эмоций через разговор. Мишин уже не был сержантом. Он словно переключал тумблер. Щёлк. Сержант-командир, деспотичный военноначальник. Щёлк. И снова свой в доску, пацан. Как он ухитрялся так меняться? Вадиму было забавно это наблюдать. Сейчас Мишин смеялся и шутил над своим несчастным плечом, а Рушан тут как тут, перетягивал бинтом его сквозное ранение.

— Чё насупился, Зорька? — задорно обратился сержант к Вадиму. — Не молчи! Снимай напряг через язык! Так легче, чем в себе держать. Болтай… Или, на-а-а! Потяни…

Мишин поднёс к губам Зорина тлеющую сигарету. Вадим втянул и с непривычки зашёлся кашлем.

— Чё, совсем не курил? И даже не баловался?

Вадим мотнул головой, всё ещё кашляя.

— Вот ведь, Рушанчик! Есть ещё люди, в ваших сибирских селеньях… Не порченные водкой и табаком, — иронично заметил Мишин.

— А то! — Подначил игру Рушан. — Зёмка, небось, ещё, и с бабой пупком не тёрся. А?! Зёма?! Да, ладно, не бычься! Нормальная пацанская тема… А ты, Бравин? Кого нибудь на «гражданке» потягивал?