Уже в 1994 году Ельцин решил взяться за Андреевский и Александровский залы Большого Кремлевского дворца. В 1932–1934 годах Сталин объединил их в безликую аудиторию с фанерными столами и креслами, бетонными балконами и гигантской статуей Ленина, чтобы проводить в ней заседания Верховного Совета СССР и другие мероприятия. С 1990 года здесь заседал и российский Съезд народных депутатов — до самого своего роспуска в сентябре 1993 года. Ельцин не знал историю залов, пока не увидел их изображение на акварелях художника XIX века Константина Ухтомского; это произошло спустя несколько недель после смертельного удара по парламенту. Ельцин спросил, что же с ними случилось. Ему ответили: «Так ведь большевики разрушили». «Ельцин помрачнел — видно, вспомнил, как не раз полоскали его здесь депутаты [съезда], подводя под импичмент [в марте 1993], и рубанул: „А мы возьмем да восстановим!“» [933] . Указ был издан в январе 1996 года. Ельцин «рассматривал внимательнейшим образом» все чертежи и эскизы, предложенные государственной комиссией по реконструкции (впрочем, детали он предоставил специалистам). В одном только 1997 году комиссия встречалась с Ельциным шесть раз. Президент настаивал на том, чтобы придерживаться оригинального замысла Тона [934] . Облик залов и их оформление воссоздали по рисункам и фотографиям; очень помогли архивные материалы, которые Тон отослал в Лондон; некоторые фрагменты отделки хранились в подвале. Художник-патриот Илья Глазунов занимался оформлением небольших залов и подарил проекту несколько своих картин. В осуществлении проекта принимали участие 99 фирм и 2500 человек [935] .

В 2000 году Ельцин написал в «Президентском марафоне», что надо было, миновав коммунистическую эру, обеспечить правопреемство между докоммунистической и посткоммунистической Россией. Возвращение «от 1991-го к 1917 году» должно было восстановить «историческую справедливость» и «историческую преемственность», вернуть стране либеральные ценности, которые сформировались накануне Первой мировой войны, когда в России процветали промышленность, частные фермы, существовали свобода слова и принципы парламентаризма [936] . Но это так и не было сделано. Ни народ, ни элита не были готовы к тому, что могло бы стать «большим скачком назад» с непредсказуемыми и, возможно, комичными результатами. Россия царей, куполов и казаков (а до 1861 года — и крепостного права) не была демократической страной; территориально и этнически это была настоящая империя.

Идеологический эклектизм и увлечение историческими символами сделали Ельцина мастером политического бриколажа, лоскутного шитья, искусно использующим полезные кусочки политической ткани, оказавшейся в его распоряжении [937] . Не дойдя до конца в деле безусловного осуждения коммунистического порядка, он не собирался и безоговорочно принимать порядок имперский. Пятиконечные красные звезды остались не только на кремлевских башнях, но и по всей России, — как и многие другие советские символы. Сохранились тысячи изображений Ленина, улиц и площадей, названных в его честь, — их можно было видеть даже в Москве [938] . Некоторые города и городские улицы вернули свои исторические названия, тогда как другие названия остались прежними; в результате порой области и столицы этих областей назывались по-разному. Родная область Ельцина оставалась Свердловской по имени большевика Якова Свердлова, а самому Свердловску вернули историческое название, Екатеринбург; при этом одна из главных его улиц, идущая через центр к бывшему Уральскому политехническому институту, по-прежнему называлась проспектом Ленина. В 1992 году Ельцин обратился к русским эмигрантам первой волны [939] , но так и не принял никакого плана восстановления их титулов и возвращения собственности в России. Не было достигнуто согласия и по поводу текста к написанной в XIX веке «Патриотической песни» Глинки, и гимн так и остался мелодией без слов. И те достижения советского периода, что служили предметом народной гордости, — такие как индустриализация, победы военного времени, космическая программа, — оставались официально признаваемыми достижениями. Знаком времени стало празднование 50-летия Победы в Великой Отечественной войне, ознаменовавшееся невиданным всплеском ностальгии и завершением грубоватого военного монумента на Поклонной горе, строительство которого Ельцин остановил десять лет назад в бытность свою руководителем МГК. Правительство Ельцина, мэр Лужков и местные коммунисты «провели соперничающие друг с другом торжества, украсив город военными флагами, плакатами и другими атрибутами» [940] .

Хотя Ельцин приветствовал и проводил перемены во многих институтах государственной власти, его страх утратить контроль привел к торможению или даже приостановке перемен в некоторых сферах. Это заставило его выступить против искоренения кодексов и законов коммунистической эпохи, считавшихся действующими до официальной отмены. Разрушить советскую юридическую систему, отказаться быть правопреемником СССР, по его оценкам, означало бы возникновение «стольких вопросов, такой „головной боли“, к которой в то сложное время мы были явно не готовы» [941] .

Именно поэтому Ельцин не устранил КГБ, орудие принуждения КПСС, хотя вполне мог сделать это в 1991–1992 годах. Это было неожиданным поворотом событий. Хотя у Ельцина до 1987 года были личные товарищеские отношения с некоторыми офицерами КГБ, в бытность свою оппозиционером у него появились основания не доверять этой организации. В 1989 году Ельцин был одним из нескольких депутатов, не поддержавших в Верховном Совете СССР кандидатуру Владимира Крючкова, и, как рассказывал один из его добровольных помощников, у него развилась «шпиономания», «в каждом новом человеке ему виделся стукач из КГБ». Когда его спрашивали об очередном желающем стать его помощником, он постукивал двумя пальцами по плечу — так в Советском Союзе предупреждали о подслушивании [942] . Ельцин знал об участии КГБ и Крючкова в путче 1991 года — и по личному опыту, и от пяти различных комиссий, расследовавших те события, одну из которых, возглавляемую Сергеем Степашиным, Ельцин назначил лично.

Комиссии доложили о своей работе, но Ельцин, казалось, утратил желание перетряхнуть эту организацию сверху донизу. Как сухо пишет в мемуарах Вадим Бакатин, последний председатель советского КГБ, люди Ельцина хотели всего лишь «поменять вывеску с „КГБ СССР“ на „КГБ РСФСР“» [943] . Это утверждение нельзя считать полностью справедливым, поскольку Ельцин согласился с решением закрыть Пятое главное управление, которое имело сеть тайных осведомителей и вело охоту за диссидентами, и постановил ограничить обязанности комитета контрразведкой и государственной безопасностью. После эксперимента с подчинением ведомства Министерству внутренних дел в 1992 году было создано Министерство безопасности, в 1993 году — Федеральная служба контрразведки (ФСК), а в 1995 году — Федеральная служба безопасности (ФСБ). В результате ельцинской реформы ведомства независимость получили службы, занимавшиеся внешней разведкой, охраной границ, безопасностью руководителей государства и правительственной связью. Все эти службы находились на коротком политическом поводке; Ельцин следил за ними и получал отчеты по дискретным каналам.

Но кардинальной реформы вроде той, что положила конец СГБ в Чехословакии и Штази в Восточной Германии, в России не произошло. В стране были люди, которые хотели пойти этим путем. Осенью 1991 года Гавриил Попов просил Ельцина сделать его председателем КГБ. По словам Геннадия Бурбулиса, Попов хотел «выкорчевать» эту организацию — вскрыть ее снизу доверху, сделать ее секреты достоянием гласности, держать ее остатки под строгим, многосторонним гражданским контролем. Ельцин не согласился. Бурбулису он сказал, что КПСС была мозгом страны, а КГБ — ее позвоночником: «И вот разрушать спинной мозг после того, как опустела голова, — ему явно очень не хотелось» [944] . Ельцин сохранил позвоночник целым из страха перед множеством угроз — угроз политической стабильности, демократии, национальному единству и сохранению российского оружия массового уничтожения [945] .

Последний шанс для более решительных мер был упущен в 1993–1994 годах. Ельцин считал, что Министерство безопасности подвело его во время конфликта с парламентом (см. главу 11). Министр Виктор Баранников — некогда любимец президента, в августе 1993 года отправленный в отставку за нарушение этических норм, — присоединился к антиельцинским кругам и возглавил теневое министерство безопасности во «временном правительстве» Александра Руцкого. 4 октября 1993 года сотрудники службы безопасности, которыми теперь командовал Николай Голушко, позволили десяткам депутатов и их вооруженным сторонникам уйти через подземные туннели [946] . В декабре Ельцин заменил Голушко бывшим парламентарием Сергеем Степашиным и выпустил заявление, в котором назвал все перемены в бывшем КГБ носившими «внешний, косметический характер» без какой бы то ни было «стратегической концепции» [947] . Комиссию по расследованию деятельности служб безопасности возглавил Олег Лобов, а одним из ее членов стал политзаключенный брежневских времен Сергей Ковалев. Ковалев просил предоставить ему список офицеров, которые в прошлом следили за диссидентами, но так его и не получил. Лобов «сказал, что Борис Николаевич не имеет в виду никаких радикальных перемен… что мы не можем лишаться профессионалов» [948] . Сокращение штата в ФСК к середине 1994 года прекратилось, и процесс пошел в обратную сторону. Ельцин снова вернулся к уверенности, что достаточно раздробить службу безопасности — заменить левиафана многоголовой гидрой, — ограничить службу надзора, установить демократический контроль, им самим же в качестве главы государства и осуществляемый, и не будить лихо, пока оно спит. Братство действующих и отставных офицеров КГБ, вне зависимости от рода их занятий, будь то слежка, иностранная разведка или бизнес, продолжало свое существование. Только выйдя на пенсию, Ельцин признался Александру Яковлеву в том, что «он тут не все додумал» и потратил много усилий на то, чтобы изменить систему командования, в то время как сущность организации осталась незатронутой [949] .