Рабочие кричали, что Ельцин должен прекратить конфликт с Хасбулатовым и реанимировать социалистическую экономику. Один из наблюдателей заметил, что если бы руководство завода и профсоюзный комитет не щелкнули бичом, то в поддержку резолюции проголосовало бы всего 10–20 человек. Садясь в служебную машину, Ельцин был мрачнее тучи [882] .

Встреча на АЗЛК и поединок характеров с парламентом дали Ельцину отрезвляющий урок. Он провел переговоры с Хасбулатовым, в ходе которых они пришли к вычурному решению выбрать премьер-министра, который работал бы до принятия новой российской конституции. 14 декабря на съезде было выдвинуто 18 кандидатур; Ельцин сократил этот список до пяти, отклонив кандидатуру Георгия Хижи, промышленника из Санкт-Петербурга, который был явным фаворитом депутатов; съезд провел предварительное голосование; президент должен был выбрать из троих ведущих кандидатов и представить его имя на утверждение. 637 голосов набрал Юрий Скоков, 621 — Виктор Черномырдин, 400 — Гайдар. Ельцин поддержал Черномырдина, который и был утвержден 721 голосом [883] . Гайдар, Бурбулис и еще несколько реформаторов были выведены из нового Совета министров. Камикадзе сгорели, а командующий, отправивший их в смертельный полет, остался на посту.

Если у Гайдара, как в 1991 году с энтузиазмом отмечал Ельцин, был минимум «советского багажа», то о Черномырдине, ветеране нефтяной промышленности, основателе и руководителе государственной компании Газпром, которая в 1989 году получила в свое распоряжение все активы Министерства газовой промышленности СССР, сказать такого было никак нельзя. Уроженец Оренбургской области (как и Наина Ельцина), Черномырдин был на двадцать лет старше Гайдара и всего на семь лет моложе Ельцина, с которым они сблизились, когда тот возглавлял Свердловский обком и они вместе курировали прокладку трубопроводов по территории области. После конфликта с Горбачевым Черномырдин отнесся к Ельцину лучше большинства партократов [884] . В «Записках президента» Ельцин написал: «Нас с Виктором Степановичем объединяют общие взгляды на многие вещи». Президент и новый премьер принадлежали к одному поколению. У Черномырдина были принципы, но он «не витал в облаках» [885] . Прочно стоящему на земле Черномырдину предстояло стать незаменимой фигурой в политике, в течение более чем пяти лет выполнять обязанности премьер-министра и войти в историю благодаря своей компетентности, хитроумию, необъективности в отношении газпромовской монополии [886] и неповторимому косноязычию. Как и Ельцин, Черномырдин развивался в соответствии с духом времени.

Газетные заголовки 1992 года во всей красе показывают, какие препятствия стояли на пути ельцинской программы реформ. Вплоть до насильственного роспуска Съезда народных депутатов осенью 1993 года и навязывания президентской конституции, настроенные против депутаты постоянно следили за Ельциным из-за его плеча и обладали юридической, а зачастую и политической властью, чтобы сорвать его планы. Но одной из самых серьезных его проблем была аморфность исполнительной власти, включавшей в себя вице-президента, на которого нельзя было положиться, главного банкира, более лояльного парламенту, чем Ельцину, и министров и советников, стремящихся набрать очки и перетянуть президента на свою сторону. Крупные производители в России, все еще остающиеся государственными, выпрашивали финансовую поддержку. Зарождающийся частный бизнес набрал силу только в банковской сфере и пользовался этим, чтобы оказывать вредное лоббистское влияние на политику. Банки требовали (и получали от этого колоссальную прибыль) передать им контракты на переводы кредитов из Центробанка в конкретные фирмы и сектора, а также позволить им выплачивать отрицательные реальные процентные ставки вкладчикам, защитить их от иностранных конкурентов и от обязательного страхования вкладов [887] . Хотя население продолжало наблюдать за этим отстраненно, все прекрасно осознавали опасность общественного недовольства; и правительство, и оппозиция по-прежнему считали мнение народа имеющим реальный вес ресурсом.

Не столь очевидной на первом году правления Ельцина — по крайней мере, для тех, кто не имел доступа к неофициальной информации, — была роль его глубинных мыслей и внутренних запретов, отчасти связанных с тем самым советским багажом, отсутствие которого он так ценил в своих приближенных, отчасти бывших реакцией на общественные настроения. К примеру, в период весенних препирательств относительно банковских кредитов и экономической стабилизации Гайдар обнаружил, что Ельцин невосприимчив к доводам о необходимости жесткой финансовой политики: «Раз за разом во время наших встреч или заседаний правительства он возвращается к вопросу, почему бы не пополнить, пусть даже за счет эмиссии, оборотные средства», чтобы поддержать на плаву оставшиеся без средств фирмы. «Приводимые нами доводы теперь не кажутся ему достаточно убедительными» [888] . Кроме того, Ельцин категорически отказал Гайдару, который требовал немедленно положить конец рублевой зоне на территории бывшего СССР. Денежная реформа прошла только в июле 1993 года.

Вспоминая в мемуарах историю с Лопухиным, Ельцин пишет, что у него были собственные мотивы, не продиктованные докучливыми парламентариями или лоббистами:

Гайдар, добавляет Ельцин, «жал» на него через Лопухина, чтобы отпустить цены на энергоносители, а он «считал, что мы не можем идти на столь жесткий вариант» [889] .

Маневры вокруг формирования и переформирования Совета министров сделали очевидным следующий факт: президент решил стать политически независимым от своих союзников и сторонников. Это относилось и к движениям интеллигенции, вместе с которыми он шел к власти. Гавриил Попов, избранный мэром Москвы, покинул свой пост в июне 1992 года, чтобы основать частный университет; на его место Ельцин назначил Юрия Лужкова, красного директора, муниципального чиновника; никто из членов Межрегиональной депутатской группы не получил заметного поста. Лидеры близкого к группе движения «Демократическая Россия» считали Ельцина своим должником за поддержку, оказанную ему в 1990 и 1991 годах. Двое сопредседателей движения, Лев Пономарев и Глеб Якунин, громко заявили о том, что Ельцин должен прислушаться к их рекомендациям при формировании кабинета министров и назначить членов «Демократической России» своими представителями в регионах. В октябре 1991 года Пономарев и Якунин приехали в Сочи, где тогда отдыхал Ельцин, и добились встречи с ним. Во время беседы президент делал заметки, обсуждал совместные действия — и ничего не предпринял впоследствии [890] . Третий сопредседатель, Юрий Афанасьев, хорошо известный Ельцину по работе в МДГ, возглавил группировку, выступившую против любого сотрудничества с президентом. В начале 1992 года Афанасьев и бывший диссидент Юрий Буртин осудили «авторитарную деградацию» при Ельцине и вышли из состава «Демократической России», которая вскоре распалась на воюющие между собой фракции. Почему, задается вопросом Буртин, реформа «отдана в руки маленькой кучки каких-то молодых людей… о которых полгода назад никто и слыхом не слыхивал и чьи способности руководить этим делом решительно ничем не подтверждены?» [891] . Отношение Ельцина к бывшим сподвижникам становится ясно из данной им в мемуарах оценки Афанасьева, «вечного оппозиционера»: «Такие люди очень нужны, но не в правительстве. Где-то в стороне, на холме, откуда лучше видно…» [892]

Бурбулис, Гайдар и другие энтузиасты шокотерапии, не имевшие прочных связей со старыми радикалами, узнали о том, что Ельцин собрался дальше идти своим путем, несколько позже. В интервью 2001 года Бурбулис рассказал о наболевшем:

Ельцин не мог забыть отказ Бурбулиса стать главой президентской администрации в 1991 году и был абсолютно убежден в том, что требующая трудолюбия работа в правительстве тому противопоказана, в то время как основным недостатком Гайдара Ельцин считал неопытность и непрактичность. Но разрыв с максималистами-реформаторами стал проявлением более глубокой тенденции, которую можно будет проследить в его отношении к сторонникам различной ориентации; речь идет о его уральской самостоятельности. Все игроки должны были находиться на орбите Ельцина, и планы полетов могли быть пересмотрены по первому его требованию. Это отлично видно на примере судьбы консерваторов, которые, по мнению Бурбулиса, выиграли от решений Ельцина. Владимир Полеванов, сибирский губернатор, в ноябре 1993 года ставший вице-премьером и руководителем Госкомимущества и попытавшийся отменить результаты приватизации в алюминиевой промышленности, продержался на своей должности всего три месяца и был уволен по требованию Анатолия Чубайса. Олег Сосковец, русский технократ из Казахстана, последний министр металлургии СССР, в апреле 1993 года стал первым вице-премьером, вторым после Черномырдина человеком в правительстве. Его черед войти в немилость у президента настал в июне 1996 года, поводом для опалы послужило сотрудничество Сосковца с Александром Коржаковым.