На улице уже смеркалось, и непосвященному человеку могло показаться удивительным, что в окнах Кадиного дома поминутно свет сменяется темнотой, словно между ними идет яростная борьба.

Эстонские белые ночи прошли.

Репейники поднялись в рост человека, и заросли крапивы пылили. Все краски стали блеклыми и серьезными, только вереск цвел розово и радостно.

Но море еще раз показало свою грубую ярость и силу и до утра не дало уснуть тем, кто жил в доме, стоявшем на самом берегу. Накануне вечером, когда солнце уходило в море, песок стал красным, а трава — черной; птицы пронзительно кричали, и в тишине чувствовалась угроза. А ночью волны начали буянить, — лишь море может так беспричинно бушевать и реветь так жалобно. На другой день в полдень море утомилось и стало полусонным. А Кади нашла на земле птицу, ударившуюся об окно. Она лежала в беспамятстве.

Берег был весь в морской тине и обломках досок, веток, бревен. Кади и Саале подтащили их по песку к дому, потому что зимой любая деревяшка годится в топливо.

И Саале вспомнилось, что ее мама, презиравшая так плохо устроенную земную жизнь и запрещавшая Саале любить ее, сама совсем не хотела уходить из этой жизни.

Тишина печалила берег. Кривые сосны поскрипывали.

— Что с тобой сегодня? — спросил Танел.

— Ничего, — ответила Саале и движением плеча отстранила его руку, пытавшуюся обнять ее. — Помнишь, — спросила Саале, — что ты мне тогда сказал в городе, в кафе?

— Да, — ответил Танел сразу же. — Помню, конечно. Ты хочешь, чтобы я это повторил?

Парень был очень серьезным!

— Танел, — сказала Саале грустно, — но если мы поженимся и у нас будет ребенок?

— Вполне может случиться, — сказал Танел,

— И значит, я должна все время жить в страхе?

Но Танел не понимал.

— Бог меня обязательно покарает, — заверяла Саале. — Он может забрать у меня ребенка.

Говоря это, девушка боролась со слезами.

— И ты yжe заранее думаешь о таких жутких вещах! — рассердился Танел.

— Да, Танел, — призналась Саале.

Они расстались хмуро.

Саале была подавлена. И именно теперь, когда она осознала ценность жизни, Танел не сумел заглянуть в ее Душу.

И Саале подумала: любить не учат, каждый должен сам уметь любить.

После шторма похолодало, и море сделалось серым. Между засольным помещением и холодильником дул сильный ветер. На опустевшей территории цеха встречались редкие одинокие фигуры: какой-нибудь конторщик с бумагами в руке. Только один маленький мальчишка сидел во дворе на пустой бочке и бил по ней пятками. Как по барабану.

Паула встретила во дворе Саале, прошла мимо нее, но через несколько шагов остановилась, оглянулась и сказала!

— Слушай, иди сюда. Я тебе скажу что-то.

Саале обернулась и тоже остановилась. Но ни одна из них не сделала и шагу навстречу другой.

— Чего тебе? — спросила Саале.

В лице Паулы не было ни малейшей враждебности, скорее оно было грустным. Саале изумило, что у нее такие безутешные, пустые глаза и что она такая красивая.

— Мне нравится Танел, но Танел меня не любит, — сказала Паула просто. — Тогда я подумала, что он любит тебя. Но и тебя он не любит. Я слыхала, он говорил с ребятами, что хочет привлечь тебя на свою сторону. Чтобы ты отказалась от религии.

— Врешь ты, — оказала Саале снисходительно.

Паула улыбнулась и покачала головой.

— Я давно хотела тебе это сказать, да все случая не было. Ты не знаешь Танела. Он просто хороший парень… Со всеми одинаково добрый. Теперь я понимаю, что он и ко мне был только добр…

Саале, крепясь, зло смотрела в землю и ответила скупо:

— Я не верю, что Танел так сказал про меня,

— Спроси у него самого. — Паула улыбнулась, но не злорадно.

— Ты врешь! — крикнула Саале с гневом.

А в глубине двора сидел на пустой бочке из-под рыбы малец и колотил пятками по бочке.

«Врет она!» — повторяла про себя Саале в продолжение всего этого бесконечно длинного дня, стоя за разделочным столом, и по дороге домой. Но потом как-то незаметно, как бы сама собой, уверенность ее поколебалась.

Следовало поговорить с Танелом.

Вечером Кади казалось, что вместе с чаем и хлебом Саале глотает грусть. Кади поняла, что между молодыми людьми произошло бурное объяснение, но не сочла уместным давать непрошеные советы. А Саале казалось, что с сегодняшнего дня у нее опять начинается жизнь без завтра.

Когда пришел Танел, она спросила прямо, без всякого вступления:

— Ты не хочешь, чтобы я верила в бога? — Саале была слишком гордой и оскорбленной, чтобы сказать Танелу о Пауле.

Танел перестал свистеть.

— Нет, — признался он и внимательно посмотрел на Саале. Он догадался, куда она клонит.

— И ты надеешься, что я откажусь от веры? — спросила девушка.

— Тебя научили верить, Саале, — сказал Танел. — Будем откровенны.

Саале спрятала лицо в ладонях.

— Я люблю тебя, — сказал Танел.